Адвокат дьявола - Моррис Уэст

Повитуха и женщины сбились в кучу у кровати Нины и тихонько перешептывались между собой.

– Что с ним? – спросила Нина. – Что вы там смотрите?

– Скажи ей, – Альдо Мейер взглянул на Джакомо.

– Он слепой… Мальчик родился с катарактами на глазах, дорогая. Это следствие лихорадки, болезни с сыпью, которая называется краснухой. Если женщина болеет краснухой на втором или третьем месяце беременности, ребенок обычно рождается слепым или глухим.

Наверное, прошло полминуты, прежде чем до нее дошел смысл его слов. Затем она вскрикнула, как раненое животное, и зарылась лицом в подушку, а женщины склонились над несчастной, что-то шепча, стараясь утешить. Потом подошел Джакомо, отдал ей младенца, попытался заговорить с ней, но Нина отворачивалась, стыдясь того, что родила неполноценного ребенка мужчине, которого так любила.

Только вечером женщины покинули дом. Нина чуть успокоилась и могла воспринять слова доктора:

– Печально, что так вышло, Нина. В иной ситуации я бы отвез тебя в больницу Валенты, а затем, возможно, к специалисту в Неаполь. Но война еще не закончилась. Идут бои, и дороги запружены беженцами. Неаполь в развалинах. Джакомо в бегах, а я несу определенные обязательства перед моим отрядом. Поэтому сейчас не остается ничего другого, как ждать. Когда наступит мир, мы попытаемся что-нибудь сделать.

– Но мальчик слепой! – это все, что она смогла сказать.

– Тем более ему нужна твоя любовь. – Мейер продолжал говорить, объясняя ей симптомы болезни, показывая наросты на хрусталиках, пытаясь примирить ее с неизбежным.

Джакомо Нероне молчал, но сердце Нины разрывалось от того горя и печали, которые она видела в его глазах. Джакомо разлил всем вина, затем начал готовить ужин. Мужчины ели за столом, а Нине отнесли миску в кровать. Когда младенец верещал, она давала ему грудь, а когда он начинал сосать, беззвучно плакала.

Мейер ушел около полуночи, чтобы провести ночь в своем доме: после ухода немецкого гарнизона он мог не бояться концентрационного лагеря. Джакомо проводил его до двери. Нина дремала, но услышала резкий голос Нероне:

– Ты – мой друг Мейер, и я понимаю тебя, даже если и не согласен. Но держи Лупо подальше от деревни. И от меня тоже.

Так же резко ответил и Мейер.

– Это поступь истории! Тебе не остановить ее. Мне – тоже. Кто-то же должен организовывать новую жизнь…

Остальное она не расслышала, потому что мужчины вышли в лунную ночь и закрыли за собой дверь. Несколько минут спустя Джакомо вернулся.

– Сегодня тебе нельзя оставаться одной, дорогая. Я переночую у тебя.

Вот тут она приникла к нему и разрыдалась. Когда же несчастная женщина выплакалась, Нероне взбил подушки, устроил ее поудобнее, притушил лампу, а затем, к полному изумлению Нины, не замечая ее присутствия, опустился на колени, закрыл глаза и раскинул руки, как Христос на кресте. Губы его зашевелились в молитве, но с них не сорвалось ни звука. Потом его тело словно окаменело. Нина в страхе позвала его, но он не ответил, потому что не слышал ее. И она смотрела на застывшего, как изваяние, Нероне, пока ее не сморил сон.

Когда Нина проснулась, комнату заливал яркий солнечный свет, младенец кричал, требуя грудь, а Джакомо кипятил воду для кофе. Потом подошел, поцеловал ее, поднял сына на руки.

– Я хочу тебе кое-что сказать, дорогая.

– Скажи мне.

– Мы назовем мальчика Паоло.

– Он – твой сын. Джакомо. Ты и должен назвать его… но почему Паоло?

– Потому что Паоло, апостол[10], был незнакомцем для Бога и, как и я, нашел Его на Дамасской дороге. Потому что, как этот мальчик, Паоло был слеп, но стал снова зрячим божьей милостью.

Нина недоуменно уставилась на него:

– Но доктор сказал…

– Я говорю тебе, дорогая! – прогремел Джакомо. – Мальчик будет видеть! Через три недели катаракты исчезнут. Когда младенец должен видеть свет, наш Паоло тоже увидим его. Ты поставишь перед ним лампу, и он будет жмуриться и следить за ней взглядом. Я обещаю тебе это, именем Господа.

– Не говори мне так лишь для того, чтобы утешить меня, дорогой. Я не могу лелеять надежду, чтобы в конце концов меня обманули, – в ее голосе слышалось отчаяние, но Джакомо широко улыбнулся:

– Это не надежда, Нина. Это обещание. Верь мне.

– Но откуда ты знаешь? Почему ты так уверен?

– Когда это произойдет, постарайся показать всем, что и для тебя выздоровление Паоло – полная неожиданность. Никому не говори о нашем разговоре. Ты можешь мне пообещать?

Нина кивнула, думая про себя, как она сможет вынести ожидание и скрыть мучающие ее сомнения.

Три недели спустя, в утренний час, она вынула младенца из колыбели и разбудила его. Когда он открыл глаза, они были такие же ясные и сверкающие, как и у его отца, а когда она подошла с ним к окну, он зажмурился. Она поднесла руку к его лицу, заслоняя свет, и он тут же раскрыл глаза. И вновь зажмурился, стоило ей убрать руку.

Чудо потрясло Нину. Ей хотелось плясать и петь, известить всю деревню, что сбылось обещание Джакомо.

Но Джакомо уже убили и похоронили. Крестьяне стыдливо отворачивались, когда она проходила мимо. Даже Альдо Мейер уехал в Рим, и Нина думала, что доктор уже не вернется…

– Мне пора идти. – Монсеньор Мередит поднялся. – Уже поздно, и мне надо подумать над тем, что я услышал от вас.

– Вы верите моим словам, монсеньор?

В ее голосе, выражении глаз чувствовался вызов. Он ответил не сразу, после долгой паузы, но без тени сомнения:

– Да, Нина. Я еще не знаю, что все это значит. Но я вам верю.

– Тогда вы присмотрите за сыном Джакомо и постараетесь уберечь его от беды?

– Я постараюсь, – отозвался он, а совесть уже вопрошала его: «Как? Каким образом?»

ГЛАВА 13

Сразу после ленча Альдо Мейер засел за бумаги Джакомо Нероне. Он достал их из ящика дрожащими руками, со страхом в сердце, но едва положил на стол и начал читать строчки, написанные смелым, решительным почерком, как словно услышал знакомый голос, увидел улыбку самого Джакомо.

Доктор погрузился в воспоминания, испытывая стыд перед Нероне и ностальгию по общению с ним. Чего не было в записях, так это злобы, как не было злобы в самом Джакомо. От детской простоты некоторых отрывков на глаза Мейера наворачивались слезы, мистическая экзальтация других заставляла задумываться о причинах собственного банкротства.

В конце же остались лишь мир, спокойствие и уверенность, которые передавались доктору даже через пропасть лет, отделяющую его от тех дней. А последний лист, письмо к Альдо Мейеру, переполняли нежность и всепрощение. В отличие от остальных бумаг, это письмо было написано на итальянском: