Шань - Эрик Ластбадер

Поэтому он испытывал панический ужас перед ночью... В одну из таких ночей полковник Ху по обыкновению был в одиночестве. Его подчиненные уже спали, и Хуайшань Хан, проведший целый день с ним и его подопечной, отбыл восвояси. В который раз он остался один на один с промозглым мраком за окном. Ночь была полна шорохов звериных лап и шума ветра, похожего на отзвуки отдаленных голосов... голосов умерших, проклятых людей. Полковник Ху поежился и потянулся за бутылкой.

Он частенько обходился без стакана, замедлявшего течение целительной струи.

В эту ночь, когда порывы ветра швыряли в окна пригоршни песка, принесенного из пустыни Гоби, полковник Ху пребывал в состоянии, близком к апатии. Он не смел притронуться к бутылке, пока старый, горбатый Хуайшань Хан был здесь. Однако Хана давно уже след простыл, а бессонные часы тянулись удручающе медленно, поэтому полковник Ху вспомнил про свое лекарство. Он судорожно ухватился за горлышко почти пустой бутылки. Отчаяние, охватившее его, было сравнимо разве что с чувствами, переживаемыми тонущим человеком.

На подстриженных коротким ежиком волосах полковника блестели крошечные капельки пота. Перед его затуманившимся взором маршировали бесконечные ряды грозных призраков.

Он лежал босым и, казалось, чувствовал под ногами хлюпающую, пузырящуюся, чавкающую жижу — отвратительную смесь грязи, крови и гниющих потрохов, столь хорошо знакомую ему по Камбодже. Там, куда бы он ни шел, он всюду наталкивался на это месиво, так что в конце концов стал сомневаться, остался ли во всей стране хоть один клочок незагаженной земли. Мерзкая жижа растекалась по долинам, полям, берегам озер, подобно лаве, извергаемой из чудовищного вулкана.

Полковник Ху вздрогнул и принялся икать. Он пробормотал вслух нечто столь нечленораздельное, что даже сам не смог разобрать.

Потом он поднял глаза и увидел Ци Линь, стоявшую в двери. Позади нее начинался непроницаемый мрак. На его фоне Ци Линь выглядела еще меньше и походила на тощую, вечно голодную уличную бродяжку.

— Разве Хуайшань Хан уже уехал?

— Что ты делаешь здесь? — вместо ответа осведомился полковник.

Его язык слегка заплетался.

— Мне приснилась... — дрожащий голосок Ци Линь оборвался. Она вся была такой юной, такой...

—Что?

— Жизнь. Настоящая жизнь.

Полковник Ху подумал о том, какие сны являлись бы ему, если бы не забвение, даруемое алкоголем. Он снова вздрогнул и судорожно сглотнул.

Он поднял руку и, с удивлением обнаружив, что в ней все еще зажата бутылка, вяло помахал девушке, добавив:

— Заходи.

Охрана была расставлена по всему периметру, но у комнаты девушки никто не дежурил.

— Садись.

Ци Линь присела на край бамбукового дивана. Маленькая и хрупкая, словно птичка, она, не отрываясь, смотрела на полковника Ху своими огромными, темными, загадочными глазами. Странные это были глаза: что-то в их черной глубине неудержимо влекло к себе полковника с того самого дня, когда он впервые увидел девушку. В них горел несомненный ум и нечто еще, не имеющее названия. Да, несомненно, это были китайские глаза. Но не только. Они имели определенное сходство с глазами европейца, и полковник Ху знал, почему это так.

Вот и сейчас он снова попал в плен этих глаз. Их взгляд проникал в его душу сквозь завесу пьяного отупения, подобно лучам солнца, пробивающим пелену утреннего тумана.

— Расскажи мне свой сон, — промолвил полковник.

— Мне приснился город, — послушно начала Ци Линь. — Огромный город, похожий на улей. Он стоял на холме... Вернее, на многих холмах, и оттого ни одна из его улиц не была ровной. Ни одна. Они поднимались и опускались, подобно океанским валам. И это было очень странно.

— Что именно показалось тебе странным?

— Там я чувствовала себя совсем как дома, — продолжала Ци Линь с легким удивлением в голосе. — Я не понимаю, как такое оказалось возможным. Я знаю джунгли. Я жила там. И там я чувствую себя дома. Вы сами мне время от времени говорили об этом.

— Верно.

— Значит, город...

— Город — всего лишь сон.

— Однако он выглядел совсем как настоящий. Я видела все до мельчайших подробностей... Улицы, дома, магазины... Даже людей.

— Каких людей? — полковник Ху выпрямился. Проведя ладонью по затылку, он вытер руку о штаны.

— Не знаю.

— Но ведь ты сказала, что видела все до мельчайших подробностей.

— Да, видела.

— Тогда опиши мне этих людей.

— Не могу.

— Нет, можешь.

Ци Линь от неожиданности вскрикнула: ее глаза наполнились страхом. Какая жалость, —подумал полковник Ху. — Гак они совершенно теряют свой удивительный блеск.Подернувшись мутной пленкой, глаза девушки действительно лишились своей неповторимости.

—Нет!

— Рассказывай!

— Не могу!

— Рассказывай! — полковник Ху вдруг понял, что он перешел на крик.

Крепко схватив девушку, он с силой тряс ее. Он задыхался от ярости, ибо заунывный, похоронный вой проклятых призраков стоял у него в ушах.

Захлебывающаяся от слез Ци Линь походила на нежный стебелек, согнувшийся перед ураганом.

— О Будда! — вырывалось из ее дрожащих губ. — Будда, защити меня!

Взбешенный окончательно, полковник Ху затряс ее с удвоенной силой.

— Не смей взывать к Будде! Это запрещено! Категорически запрещено!

Ослепленная, оглушенная Ци Линь поперхнулась и стала ловить воздух ртом. Она почувствовала себя во власти сил, куда более могущественных, чем она, угрожавших самим основам новой жизни, к которой ее приучили. Это означало возврат к боли, ужасной, острой, раскатывающейся по всему телу, боли, за которой таилась чернота, внушавшая девушке непреодолимый ужас.

Ци Линь отчаянно сопротивлялась. Полковник с такой силой тряс ее, что она билась грудью о его грудь, а ее слезы чертили полосы по его щекам, попадая ему в глаза и на губы.

Полковник Ху чувствовал тепло ее тела. Дрожь девушки передалась ему, и, совершенно не задумываясь, что делает, он обнял Ци Линь и прижал ее к себе.

Полковник действовал, подчиняясь инстинкту, как ведут себя дикие животные в лютую стужу, когда, забыв про извечную вражду, они прижимаются друг к другу во имя выживания. Не только жалость к девушке, но и инстинкт самосохранения двигали полковником, хотя сам он вряд ли отдавал себе в этом отчет.

— Малышка, — бормотал он. — Малышка. Он прислушивался к тихим всхлипам, к которым примешивались мучительные стоны десятков, сотен тысяч искалеченных, морально изуродованных во имя разрушительной, нигилистической идеологии, не ведающей жалости и сомнений. Тех самых десятков и сотен тысяч, чьи останки и кровь, смешавшись с глиной, образовывали зловонную жижу, которая просачивалась даже в его армейские сапоги и жадно чавкала под ногами.

Он чувствовал, как девушка все сильней прижимается к нему. Ее рыдания постепенно стихали, по мере того как цепкие когти страха отпускали ее сердце.

От девушки исходило необычайное тепло, и полковник Ху с немалым удивлением отметил про себя сей факт. Он вовсе не был убежденным холостяком. Скорей напротив: он искал наслаждения в объятиях многих женщин. Эти женщины не походили друг на друга во многом, часто во всем, но одна черта была общей у всех: их точно выточенные из алебастра бедра оставались, несмотря ни на что, холодными и неподатливыми. Их нефритовые ворота напоминали тоннели из тщательно отполированного мрамора.

Однако сейчас полковнику Ху казалось, что он прижимает к себе жаркое, июльское солнце, а не крошечную хрупкую женщину-девочку. Постепенно, не сразу, он стал замечать, что его организм вполне определенным, недвусмысленным образом реагирует на этот поток лучистого тепла.

Ци Линь слегка зашевелилась, и полковник издал слабый стон.

Происходило нечто незапланированное и нежелательное. Хуже того, совершенно немыслимое. Тем не менее, ощущение тепла, источник которого прятался между бедер Ци Линь, было настолько восхитительным, что полковник Ху ничего не мог с собой поделать.

Он вовсе не хотел приходить в возбужденное состояние, однако не желал лишаться столь нужного ему живительного тепла. Их объятия становились все более тесными.

Полковник Ху старался убедить себя в том, что не хочет ее; не имеет права хотеть. Ее нефритовые ворота были для него столь же запретны, сколь для нее упоминание имени Будды. Разве он не получил в свое время вполне ясное предостережение от Чжинь Канши? Эта ягодка еще не созрела. Однако это не означает, что она не опасна. Напротив, она смертельно опасна.

Однако, решил полковник Ху, подобное тепло не может излучать смерть. В его мозгу наряду с назойливым хором мертвецов звучало лишь настойчивое желание не выпускать девушку из своих рук. Однако другие части его тела явно стремились к чему-то большему. Полковник весь изнывал от внутренней междоусобицы рассудка и инстинктов, и если бы Ци Линь сама не перешла к активным действиям, неизвестно, чем бы все закончилось.