Шарлотта Исабель Хансен - Туре Ренберг

Ярле услышал топот ног и хлопанье двери в подъезде. Он улыбнулся про себя и крикнул Лотте, которая была в гостиной, чтобы она вышла к нему, а сам поставил новые подарки, принесенные Хердис и Робертом, рядом с теми, что были у нее и до этого. Девочка примчалась бегом.

— Слышишь? — спросил он. — Слышишь?

Она присела на корточки и прислушалась.

— Еще кто-то идет, папа, — прошептала она и уставилась на дверь.

Раздался звонок.

Лотта открыла. За дверью стояли Эрнан и Марисабель, а сзади них Ингрид и четверо младших детишек. Лотта шагнула к ним и крепко обняла Ингрид:

— Ой-ой-ой, и моя лучшая подруга в Бергене пришла!

Ингрид была наряжена божьей коровкой, две ее сестренки тоже представляли животное царство: перед ними стояли, улыбаясь, лягушка и цыпленок; а оба братика были медведями. Сам Эрнан пришел в стильном ковбойском костюме мексиканского образца — в кричащем сомбреро и с шикарными пистолетами, которые так впечатлили Даниэля, что он весь вечер не мог отвести глаз от венесуэльца. Марисабель скромно и нарядно оделась индианкой.

Ярле сердечно приветствовал их и пригласил в гостиную, где он представил их как «милое семейство, которое держит на нашей улице бакалейную лавочку», после чего Эрнан ткнул его кулаком в бок и сказал громко и отчетливо:

— А я его называю просто Моргенбладет, потому что он каждую неделю обязательно спрашивает про «Моргенбладет», и вот теперь… теперь… знаешь что, Моргенбладет? Нет, ты этого не знаешь, но я тебе скажу, как сказал бы мой отец, отец моего отца и отец отца моего отца: если у мужчины есть воля и напор, то его воля свершится. Начиная с этой субботы включительно в моем магазинчике будет продаваться «Моргенбладет». Ради тебя! — И Эрнан, оглядевшись, громко и отчетливо выговорил: — Ну, Моргенбладет, где эта женщина, на которой ты собрался жениться?

По комнате прокатился смешок, а Ярле пробурчал нечто в том духе, что «Моргенбладет» во многих отношениях переоценена в качестве еженедельной газеты, и поскорее переключился на исполнение обязанностей хозяина. И это переключение прошло плавно и естественно. Он осознавал, что на нем лежит ответственность за то, чтобы все почувствовали себя в своей тарелке. Он вовсе не привык к большим компаниям; нельзя было сказать, чтобы та жизнь, которую он вел последние несколько лет, или его отроческие годы каким-либо образом готовили его к светским мероприятиям, но он инстинктивно ощутил, что роль хозяина заключается в том, чтобы быть наблюдателем или, может быть, своего рода групповодом. Ярле наблюдал, как детишки скучились в одном уголке, как это принято у детишек, и налаживают социальные связи так же быстро, как мухи. Он наблюдал, как Марисабель, Сара и Грета беседуют друг с другом, сворачивая салфетки замысловатым образом и раскладывая их по стоящим на столе тарелкам. Он наблюдал, как Роберт Гётеборг в своем трико движется к Эрнану с приветливой улыбкой, довольный и явно обрадованный тем, что ему выпала возможность облачиться в этот интимный наряд, плотно облегавший его тело, и как он говорит: «Ага, попробую-ка угадать — вы из Венесуэлы?» Эрнан кивнул, несколько ошарашенный, и уже скоро Ярле слышал, как Роберт Гётеборг сам себя характеризует — ни на что не претендуя — как настоящего фаната географии. Хассе и Арилль тоже присоединились к двум этим мужчинам, так что толстый ковбой теперь рассказывал стройному, несколько змеевидному Питеру Пэну о своей родной Венесуэле, о ее культуре и обычаях, а рядом стояли, внимательно слушая разговор, волшебник с маниакальными чертами лица и его упрямый друг с еврейской бородой.

Ярле заметил, что, когда собрались гости, Анетта все время оказывалась как-то в стороне от всех. Ему не удавалось понять, держится ли она сама на заднем плане из смущения или это другие не обращают на нее внимания, и он подумывал, не следует ли ему осуществить какой-нибудь социальный маневр для вовлечения ее в компанию бергенских интеллектуалов. Но он не стал этого делать. Можно задаться вопросом — почему? Но он не сделал этого. Он стоял и наблюдал за ее одиночеством. Он несколько раз окинул ее взглядом — украдкой, исподтишка. «Вон там стоит мое самое фатальное соитие», — думал он, но он пришел к выводу, что раз уж семь лет тому назад на его долю выпало завалить и оплодотворить какую-то молоденькую девчонку, то во многих отношениях выбор, сделанный им той запойной ночью 1990 года, оказался неплохим. Можно было бы, разумеется, сказать, что Хердис — это совершенная, картинная красавица, что она воплощает на земле ходячий эстетический идеал, представляющий собой редкую комбинацию чего-то глубоко порнографического и одновременно исполненного достоинства, почти сакрального; и можно было бы, разумеется, сказать с той же степенью уверенности, что Грета — это ходячий уникум, поразительно оригинальное создание со столь же редкой комбинацией какого-то низменно-животного начала и сказочной, высокочтимой гордости, но точно так же можно было поддаться обаянию этой солидной и теплой простоты, явившейся из Шеена. Потому что Анетта Хансен обладала тем, чего не могли предложить обе другие, как думал Ярле; и ему показалось, что он и сам знает чем — нормальностью. В ней были метры и метры нормальности. Литры и килограммы. И, как полагал он, вдохновленный собственной смекалкой, это-то ни Хердис, ни Грете не светит — стать простыми, нормальными и славными. Они бы никогда не почувствовали себя неудобно в компании, они никогда не стояли бы вот так в сторонке, как Анетта, в уголке, забытые — всеми остальными. Даже если бы они стремились к тому, чтобы стать нормальными, до последнего вздоха, это бы им ни за что не удалось. Но хотя Ярле и думал все эти мысли, хотя взгляд его постоянно перемещался с принцессы Дианы, которая умела складываться в супершар, и с кролика с черепашьими глазами на колдунью, с которой он когда-то переспал по пьянке, он все-таки не подошел к Анетте и не завязал с ней разговора. Он сам себе не смог бы объяснить почему; и он почувствовал облегчение, заметив, что Хердис обнаружила одиночество своей товарки и подошла к ней. И, приблизившись всего на какой-нибудь метр, он смог расслышать разговор, продвигавшийся через пень колоду.

— Как интересно, — сказала Анетта тоном, который, как ему послышалось, можно было истолковать как непритворно заинтересованный. — Надо же. Феминизм, в самом деле?

— Да, — ответила Хердис, — за это важно бороться.

— Да, конечно, очень важно! — согласилась Анетта, и голос у нее стал выше на полтона. — Конечно, очень важно бороться за феминизм, да. Я и сама так всегда говорю: женщины не менее важны, чем мужики, но, знаете, стоит мне что-нибудь такое феминистическое упомянуть при Трунне, так он просто на стенку лезет.

— Да? — откликнулась на это Хердис и сделала значительную паузу. — Но позвольте тогда спросить: что вы имеете в виду, говоря, что он «на стенку лезет»?

— Ну, это я просто выразилась так, — услышал Ярле ответ Анетты, и ему показалось, что по ее голосу можно было почувствовать, что она слегка покраснела, устыдившись того, что не сумела выразиться точнее. — Нет, он меня не бьет, ничего такого. Но все равно он дурак. То есть я просто хочу сказать, что если кто-нибудь заводит разговоры о борьбе за права женщин при тех мужиках, с которыми я вместе работаю, или при Трунне, то они сразу начинают издеваться и насмехаться и говорят, что все эти ибсеновские бредни я могу оставить при себе или что феминистки — это лесбиянки, которых никто трахать не хочет. — Анетта смущенно засмеялась. — Да, или что это такие тетки, которые всегда сидят, уткнувшись носом в книгу, и не знают настоящей жизни, или он еще говорит, что только скучающие богатые наследницы не могут найти себе другого дела, как только жаловаться на мужиков.

За спиной Ярле повисла тишина.

— Ой, — сказала Анетта, — ой, что это я тут разболталась, несу всякую чушь, мне просто не часто удается поговорить с кем-нибудь на моем уровне, понимаете? Не поможете мне с угощением? Детей-то ведь нужно накормить! — Она засмеялась. — Не похоже, чтобы кто-нибудь еще собирался этим заняться. А вы, Хердис, я забыла, а вы как познакомились с Ярле?

Позади него снова стало тихо, и так, что стало слышно дребезжание рюмок и прочей посуды.

— Н-у-у, как вам сказать? — протянула Хердис. — Ну, мы… мы просто знакомые, вот и все. Познакомились на академической ниве.

— На академической ниве? А это где?

— Что значит — где?

— Ну, я просто о ней никогда не слышала, — сказала Анетта. — Но я, с другой стороны, почти нигде и не бывала.

«Гм, — подумал Ярле и попробовал спокойнее отнестись к тому, что услышал. — Так она, значит, и не знает, что такое академическая нива. Она, значит, думает, что это такое место, судя по тому, что она говорит. На ее слух, академическая нива — это примерно того же рода вещь, как, ну, там, Французская Ривьера или Золотые Пески».