Шарлотта Исабель Хансен - Туре Ренберг

Она снова забарабанила в дверь, часто-часто.

— Ну ладно, ладно, — сказал он и сам забарабанил в ответ. — Большой-большой сюрприз. — Он кивнул, — как если бы он в то же время вел разговор и с самим собой. — Даже очень большой сюрприз, и я вообще-то не собирался тебе про него рассказывать.

Раздался звук поворачиваемого в замке ключа. Он поднялся с пола.

— Очень-очень большой сюрприз, вообще-то, — повторил он, — и я надеюсь, тебе понравится.

Дверь приоткрылась, и из-за нее смущенно выскользнула Лотта. Не поднимая на Ярле глаз, она подошла к нему вплотную. Он поднял ее на руки и почувствовал, как она плачет, без единого звука.

— О-хо-хо, — шепнул он, — как все это нелегко тебе далось, да уж! И это тебе-то, такой хохотунье, а?

— Иногда, — шепнула Лотта, обвив руками шею своего папы и так и повиснув на нем, — я смеюсь, потому что боюсь бояться. А что за сюрприз, папа?

— А вот через пару часиков узнаем, — сказал он и погладил ее по волосам. — Как ты думаешь, может, позовем теперь маму с бабушкой?

Шарлотта Исабель всхлипнула.

— Да-а, — шепнула она, — теперь позовем.

Они нашли Сару и Анетту на скамеечке у дома. Когда они подходили к скамейке, Ярле заметил, как напряглось все тело Шарлотты Исабель, как ей не хотелось идти. Несколько секунд она, застыв, оставалась на расстоянии, глядя в землю. Постояв так немножко, она медленно двинулась к матери. Анетта взяла ее за руку, и Ярле видно было, что они держались за руки много раз до этого; потом они вместе потихоньку пошли домой. Анетта пыталась заговаривать с девочкой, но Лотта шла опустив голову и отвечала коротко и односложно.

И когда они пришли, Лотта тоже не шла на контакт. На лице у девочки была написана неуверенность, она отводила взгляд, когда взрослые пытались посмотреть ей в глаза. Все трое пробовали пробиться через эту стену: Сара спросила, не сделать ли ей бутерброд, Ярле предложил ей порисовать — может быть, сделать рисунок для мамы, а Анетта сказала, что теперь Лотта должна рассказать обо всем, что они делали тут, в Бергене.

Но девочка была не в настроении. Она мельком поглядывала то на одного, то на другого и не могла понять, с кем же в семье ее место. Она взяла свою маленькую пони, отыскала золотой гребень и, присев в уголке дивана, стала расчесывать ей гриву, раз за разом, и долго еще этим занималась, когда серебристая грива давно уже стала гладкой и блестящей.

Анетте было горько видеть, в какое замешательство она повергла своего ребенка. Она не была готова к такому, и она никак не могла удержаться от того, чтобы не задавать ей всяких незначительных вопросов: часто ли в Бергене шел дождь? И познакомилась ли Лотта с кем-нибудь, а? Но чем больше она спрашивала, тем неохотнее Лотта отвечала, и в конце концов Сара шепнула:

— Подожди немножко, дай ей время, чтобы прийти в себя. Только когда прошло полчаса и трое взрослых уже стояли на кухне и мыли посуду, из гостиной послышался голос:

— Вот теперь ей больше никогда не придется причесываться, потому что я сейчас так ее расчесала, что у нее волосы никогда не будут некрасивыми.

Ярле не торопясь прошел в гостиную.

— Можно посмотреть? — спросил он и протянул руку.

Лотта подала ему пони. Он провел пальцами по гриве и кивнул:

— Я думаю, и правда не придется.

— Я просто немножко обиделась, — объяснила Лотта, — а теперь все прошло. — Потом добавила погромче, чтобы услышали остававшиеся на кухне: — Папа приготовил сюрприз!

Анетта и Сара пришли с кухни.

— Да, — сказал Ярле, — это правда, правда. Я действительно приготовил сюрприз. — Он посмотрел на Лотту. — А теперь я и сам получил сюрприз, раз Анетта — или мама — тоже здесь. Но это просто здорово, — добавил он, — потому что ведь тогда она тоже сможет поучаствовать в моем сюрпризе.

— Правда? — спросила Лотта и посмотрела на двух человек, которые были ее родителями.

— Да, — сказал Ярле и бросил взгляд на Анетту. — Ты ведь сможешь?

Анетта пожала плечами, улыбнулась безыскусной улыбкой, от которой из уголков глаз поползли по три тоненьких морщинки, а в глазах вспыхнули мелкие искорки, — и эта улыбка смутно вспомнилась Ярле из давно прошедших времен.

— Да, смогу, наверное…

Позади них показалась Сара. Она прислонилась к косяку двери и стояла, грея руки о чашку с кофе; она разглядывала сына и Анетту, пытавшихся вести себя как родители.

Ярле кивнул:

— Тогда мы поступим следующим образом: Лотта и Анетта — или мама — останутся здесь. Их задачей будет украсить комнаты, прибраться в доме и вообще навести такую красоту, какую только возможно. Все здесь должно сиять и блестеть и выглядеть как во дворце. И вот когда вы сделаете так, чтобы все выглядело как во дворце, то вам надо будет переодеться для приема гостей. О’кей?

Лотта снова схватила гребень своей пони и принялась расчесывать ей гриву.

Она причмокнула и задумчиво склонила голову набок.

— О’кей, — сказала Лотта.

— О’кей, — повторила Анетта.

Они вышли в коридор, где Ярле встал на цыпочки и потянулся к шляпной полке.

— Лотта, — сказал он, достав оттуда пакет, — это тебе.

Все ее лицо выражало нетерпение, когда она потянулась за пакетом.

— Подарок! Уже?

— Нет, — сказал Ярле, наблюдая, как торопливые детские ручонки разворачивают пакет. — Нет, это еще не сам подарок, подарок ты получишь попозже.

Лотта достала из пакета красное платьице с короткими рукавами, белым пояском и белой отделкой по вырезу и рукавчикам, пару черных туфелек и рыжий парик.

Она держала все это в охапке и все крутила в руках парик, как будто не могла поверить, что он настоящий.

— Папа, — шепнула она, — это Энни?[25]

— Угу, — он кивнул, — это Энни.

— Но… — Она посмотрела на него. — Большое спасибо, папа.

Он гордо улыбнулся:

— Мы устроим карнавал, Лотта, и ты нарядишься Энни.

Лотта бросилась к Ярле на шею и крепко его обняла:

— Мама мне никогда не дарила костюма Энни, сколько я ее ни просила!

— Да-да. — Он кашлянул. — Теперь ты, стало быть, знаешь, что у нас будет карнавал. А сейчас мы с бабушкой пойдем уладим кое-какие дела, и потом, когда кто-нибудь через часик или чуть позже позвонит в дверь, вы должны пойти в гостиную, встать посредине комнаты и закрыть глаза.

В подъезде Ярле и Саре попалась озабоченная Грета Страннебарм, которая с руками, полными пакетов, и рюкзаком за плечами торопливо поднималась по лестнице. Волосы прилипли к овальной голове, она оставляла за собой капли воды, дождем пролившейся на нее на улице, а по обеим сторонам носа расположились ее нежные черепашьи глаза. Сара, увидев ее, широко улыбнулась, будто встретила старого друга, как показалось Ярле; он отметил про себя, как мама инстинктивно отнесла Грету к тем женщинам, которых она бы одобрила. Он и раньше замечал с некоторым неудовольствием, что мама почти незаметными жестами, незаметными взглядами и всякими мелкими замечаниями, которые ей удавалось ввернуть к месту и не к месту, выбирала для него девушек; как она, без какого бы то ни было нажима, ухитрялась дать понять, что «вот эта девушка, Ярле, эта мне нравится, на ней можешь жениться, если захочешь, с ней можешь спокойно и ребенка завести». Те девушки, которых мама таким бессловесным, но настоятельным образом отбирала для Ярле, чаще всего оказывались такими, каких можно назвать статными, приличными и воспитанными. Чаще всего в них проступало здоровье, присущее, скажем так, дояркам, и вполне можно было подумать, что вот она, она-то с детства сбивала масло и доила коров. В Грете Страннебарм отсутствовала эта розовая свежесть доярок, но она тем не менее произвела на Сару в последний раз, когда они встретились — когда мама одолжила у нее гладильную доску, — впечатление, будто она была и статной, и приличной, и воспитанной; и не прошло теперь и какой-нибудь парочки секунд, как две женщины прямо на лестнице зацепились языками и никак не могли расцепиться. Грета, смеясь, показала свои пакеты и рассказала, что она пораньше ушла с работы, чтобы успеть на карнавал, и что, разумеется, с удовольствием поможет им, как она сегодня уже обещала утром, когда Ярле заглянул к ней и изложил свою идею. «Да, конечно, — сказала Грета, — это же так здорово, Даниэль уже вовсю размечтался». Она повернулась к Ярле, которому бросилось в глаза, какие у нее необыкновенно тяжелые веки (там и тогда он воспринял это как нечто колоссально притягательное), и сказала, что она сожалеет, что так жестко отказывалась от общения с ним после той ночи, когда он не явился домой. Он надеялся, что мама не расслышала этого. Но, продолжала Грета, она надеется, что он понимает, почему она так поступала. Ярле перехватил тяжелый взгляд Сары, надеясь только, что Грета больше не скажет об этом ничего, поскольку он пытался сохранить всю эту историю в тайне, но тут Грета сказала, что, как она полагает, он понимает, что оставлять своего ребенка у чужих людей всего на второй день после того, как девочка впервые попала в незнакомый город, а самому отправиться в кабак и пьянствовать чуть не всю ночь напролет, а потом устроить сцену ревности бывшей подруге и появиться перед своим ребенком в ужасающем состоянии, — вряд ли это можно назвать подобающим поведением. Он кивнул и, пробормотав: «Разумеется, разумеется», услышал как отдается эхом в подъезде молчание Сары.