Нечто по Хичкоку - Д. Бростер

Кроме того, я не такой уж простачок: я ставил условие при продаже возвращать мне кости цыплят. Публика у нас покладистая, и кости мне возвращались, тем более, что я дал удовлетворительное объяснение: я испытываю постоянную потребность в сырье для костной муки. Кстати, вот вам хорошая иллюстрация к закону великого химика Лавуазье: «Ничто не пропадает, ничто не создается вновь».

Я с удивлением иногда думаю о том большом количестве людей, ставших невольными участниками каннибальского пиршества, сотворенного моими руками. Дело в том, что откормленные Сюзанной Бретвейт куры усердно неслись, закладывая в яйца все тот же строительный материал, но там, пожалуй, счет уже шел на молекулы.

Скрупулезный инспектор Либенберг мог бы проверить куриный помет, но и в этом деле он не достиг бы результатов. Все давно уже перемешано, перелопачено, никаких вещественных доказательств у инспектора Либенберга не будет. Я не думаю, что мой литературный труд может быть принят им за официальное признание. Нельзя же арестовать какого-либо автора, любителя придумывать детективные романы только за то, что ему удалось выдумать очень удачную версию, объясняющую совершенное в действительности убийство.

Конечно, если мои мемуары прочитают в нашей деревне, то эффект может оказаться скандальным. Но я и в этом случае ничего не потеряю, а даже выиграю: уменьшится число посетителей, приходящих ко мне в гости от безделья.

Хочу сообщить довольно интересную последнюю новость: моя экономка Энн Лиссен начинает в меня влюбляться. Она окружает меня постоянной заботой и при этом стремится присутствовать возле меня. Мне, любителю сосредоточенного уединения, такие новшества абсолютно не подходят. Я обдумываю эту ситуацию и так, и сяк, и не могу прийти к удовлетворительному решению. Я не могу отчитать ее за услужливость, потому что она все делает от чистого сердца. Я не могу ее уволить, потому что у нее нет другой профессии, а у меня она справляется со своими обязанностями отлично. Уволить девушку при таких обстоятельствах? Нет, я не такой черствый человек. Я пытался настроить ее на вечерние прогулки, полезные для здоровья, она сказала, что в одиночестве гулять не любит. К сожалению, у нее нет не только друзей, но даже и знакомых. Что сказать, несчастная девица! Такую даже и оплакать некому, если не дай бог что-нибудь произойдет… Я, кажется, еще не сказал, что мои дела идут в гору. Сейчас мне понадобится очень большая партия добротно откормленных цыплят. Дело в том, что мою ферму собирается посетить президент Ассоциации фермеров-птицеводов. Тут уж нельзя будет ударить в грязь лицом.

Томас Бэк

Жена китайца

История этой любви так же туманна и печальна, как и декорации, на фоне которых она состоялась. Декорациями можно назвать затененные арками улицы прилежащего к реке района. В этих улицах всегда безлюдно, всегда их пронизывает сырость, на них нет ни рекламных огней, ни приветливых витрин больших магазинов.

В одной из улиц этой части города, недалеко от китайского квартала, находилась прачечная, владельцем которой был китаец. У окна на втором этаже этого заведения постоянно сидела женщина восточного типа. Местные жители привыкли уже давно к тому, что день за днем, месяц за месяцем, год за годом, она сидит у этого окна, как неподвижная безмолвная кукла. Люди знали кое-что о жизни этой печальной женщины и сострадали ей.

Женщина эта была глухонемой. Она была женой хозяина прачечной, которого звали Нгу Йонгом. Как уже было сказано, она день за днем проводила свою жизнь, сидя у окна. Она смотрела на улицу, но словно бы ничего на ней не видела. Ее продолговатые восточные глаза не выдавали темную тайну, захороненную в ее душе.

Монотонность жизни этой женщины изредка нарушалась совершенно неожиданными вспышками. Она сбегала вниз, останавливалась в дверях и, конвульсивно жестикулируя, издавая громкое мычание, рвущееся из ее груди, пыталась что-то высказать. В такие моменты ее муж бросался к ней, брал ее за руку, говорил успокаивающие слова и мягко, но настойчиво отводил ее наверх.

Соседи китайца, свидетели таких сцен, сочувствовали ему, одобряли его чуткое отношение к жене, а иногда даже предлагали свою помощь.

Вот то немногое, что знали о ней люди. А вот какова была истинная ее история. Мой Тун, так звали женщину, родилась в Попларе. Ее мать была англичанкой, отец — китайцем. Рождение ее не было встречено с восторгом. Семья матери совершенно не признала девочку, семья мужа оказала помощь, достаточную ровно настолько, чтобы ребенок не умер от голода. Дело в том, что Мой Тун стала сиротой с очень малых лет. Вскоре родственники отца спровадили девочку в один из ресторанчиков китайского квартала, где она выполняла самую неблагодарную и грязную работу. В этом ресторанчике ей пришлось провести долгие годы. Дни тянулись один за другим, не побуждая Мой Тун к размышлению, не вызывая у нее каких-либо чувств, не пробуждая любознательности. Она жила жизнью рабыни, которая не подозревает, что можно жить иначе. Хотя она и была рождена родителями, принадлежавшими к различным расам, но унаследовала лишь восточную покорность судьбе, не переняв западной строптивости и свободолюбия. Она принимала мир таким, каким он был для нее. Она выросла в квартале, прилежащем к судоходной реке, населенном разношерстным бедным портовым людом. Воспитания она не получила, если не считать тот традиционный для китайской женщины набор элементарных жизненных правил, предусмотренных для самых нижних слоев общества.

Однажды поздно вечером в ресторан забрел молодой морской офицер. Он был сильно пьян. Мой Тун видела раньше этого моряка в городе. Она сразу узнала его загорелое, мужественное лицо, которое при случайных встречах в городе вызывало в ней смутное волнение. Моряк, хотя и был пьян, а, может быть, потому, что был пьян, обратил внимание на девушку. Надо признать, что Мой Тун была очень привлекательна, особую прелесть ей придавало смешение европейской оживленности с восточной сдержанностью. Молодой офицер без всяких трудностей овладел девушкой, которая отдалась ему совершенно безропотно. За этой ночью последовали другие. Мой Тун нравилась офицеру, он делал ей недорогие подарки, называл шаблонными ласковыми именами. Потом он ушел в море, а когда вернулся, то возобновил свидания. В конце концов все завершилось стандартным оперным финалом — он сообщил ей, что должен жениться на другой, и навсегда покинул этот квартал Лондона. Так же покорно, как отдалась ему в их первую ночь, приняла Мой Тун его прощальные слова.

Конечно, со временем у Мой Тун родился ребенок. И беременность Мой Тун, и рождение ребенка — все это не вызывало удовольствия у хозяина ресторанчика. Все же он не выставил служанку на улицу и принял на себя заботу о новорожденном. Забота эта состояла в том, что он передал ребенка на попечение старухи, известной всему китайскому кварталу. Мой Тун души не чаяла в своем малыше, он был для нее живой памятью о прекрасном возлюбленном, покинувшем ее. Она не сразу согласилась на предложение хозяина. Только тогда, когда она поняла, что вынуждена работать у своего хозяина, что другого пути зарабатывать на жизнь, свою и ребенка, у нее нет, подражать бедным девушкам, зарабатывающим на улице, она не могла, все-таки матерью ее была благородная англичанка, — только тогда она согласилась отдать ребенка на воспитание с условием, что сможет навещать его.

Прошли печальные шесть лет ее жизни. Единственной радостью для нее были часы, проведенные в конце каждой недели с ее маленьким сыном. Дни, проведенные в разлуке с ним, становились все более тягостными, и часто она просыпалась по ночам и безмолвно плакала.

Мальчик рос крепышом. Мой Тун покупала для него костюмчики моряка и называла его «мамочкиным матросом».

В эту пору и произошла ее встреча с Нгу Йонгом, который только что купил прачечную у другого китайца, возвращавшегося на родину. Дела в прачечной пошли хорошо, но для полного счастья не хватало хозяйки в доме. После недолгих поисков подходящей для этой роли женщины Нгу Йонг встретил в ресторанчике молодую служанку. Мой Тун сразу ему понравилась, именно такою и хотел он видеть хозяйку своего дома.

Нгу Йонг был очень серьезным, деловым старым китайцем, он никогда не поступал необдуманно. Он навел справки и выяснил, что служанка принадлежит по сути дела хозяину ресторанчика. Переговорив с хозяином, он получил согласие, и тогда Мой Тун превратилась в товар. Между ее хозяином и Нгу Йонгом завязался торг. Старый китаец задал множество вопросов, касающихся ее характера, поведения, нравственности. Ответы хозяина были подробными, обстоятельными. Отвечал он охотно, хотя и не совсем искренне. Главный секрет был сокрыт, и предложено было Мой Тун держать существование маленького сына в глубокой тайне. Хозяин рисовал ей безоблачное счастливое существование в доме ее будущего мужа. Ради этого счастья Мой Тун должна навсегда отказаться от мальчика. Мой Тун ничего не сказала на это. Не высказала она никакого возражения против предлагаемого ей брачного союза с Нгу Йонгом. Разница в возрасте не беспокоила молодую женщину, в этом сказалось, наверное, достаточно сильное влияние ее наполовину китайского происхождения. Она согласилась на брак, не утруждая себя долгими размышлениями по этому поводу, ей было достаточно того, что жизнь ее будет хорошо обеспечена, а это, в свою очередь, как-нибудь отразится и на жизни ее мальчика. Ни разу она не задала себе вопрос, достанет ли у нее сил сохранить свою тайну.