Фантастика 2025-47 - Дмитрий Ясный

нужно. В Пограничном все и так знают, кто он, да и мода там серьезно отличается от остальной Руси. У них все больше в чести удобство, а не выпячивание своего достатка. А в Киеве его и знать-то никто не знает. Но справедливости ради по виду его понять нетрудно, что лучше проявить вежество. На то указывает и дорогая ткань, и мурмолка с соболиной оторочкой.

Владимир, кстати, тоже обрядился так, что доспехи весят меньше. Положение обязывает. Романов его даже пожалел. Ну да чего уж, кто на что учился. Подниматься, приветствуя вошедшего, никто не стал. Все они тут родня и, считай, ровня.

А вот дядьки и Михаил очень даже поднялись и вновь опустились на скамьи только после того, как князь воссел на трон. Хотя и без особого на то приглашения. Византийский церемониал до Руси еще не дошел.

— Родичи, собрал я вас, потому что жить и далее, как мы жили допрежь, мочи более нету. Мало нам грозят вороги с заката, полдня, полуночи и восхода, так и мы еще про меж собой грыземся да землю разоряем. А паче того, иные не усердствуют в том, чтобы земля в их руках процветала, а народ благоденствовал, потому как знает, что век его на том столе недолог и заботы те зряшние. Потому как оно всегда ладком выходит, когда заботу имеешь о своем и то свое оставить сумеешь детям.

— К чему ты клонишь? — произнес Давыд Святославич, самый старший из присутствующих.

— К тому, брат, что пришла пора нам менять старые устои и меняться сообразно с изменяющимся временем. Я так думаю, родичи, что отныне каждый должен держать отчину свою. Править в ней на благо свое и народа. И жить нам нужно дружно, уважая земли друг друга. А кто посмеет возжелать чужого, так все как один встанем на защиту обиженного и накажем обидчика…

Говорил Мономах долго и вдохновенно. После общего вступления пошла конкретика. Он перечислял, кому и какие земли достанутся. По сути, все оставались на своих местах и в прежних границах. Обделенными оставались разве только те, кто мог бы продвинуться по лествичному праву к более лакомому куску. Со смертью Олега усобицы не прекратились. Еще чего!

Михаил видел по лицам князей, что те имеют свои возражения. Вот только противопоставить пока ничего не могли. Во-первых, они были в гостях у великого князя, а он тут не только хозяин, но и сила.

Во-вторых, не больно-то воспротивишься, зная о том, что у князя под рукой более десяти тысяч обученного войска. Оно вроде и из лапотников собрал, да только успели те вои пару раз сходить в походы на половцев. Да о дружину князя Полоцкого зубки поточили. Так что многим это внушает уважение.

Однако Михаил уже сейчас мог сказать, кто в ближайшем будущем поднимется против воли великого князя, отстаивая свое исконное право. Понимает это и Мономах. Но ему, по сути, на это плевать. Вот сейчас он диктует свою волю. Хотя и заманил князей совершенно иными раскладами. Решение он продавит. Где своим авторитетом, где доминирующим положением. А там… Всяк, кто встанет против него, воспротивится общему решению. То есть даст Владимиру законное основание раздавить себя как гадину.

Впрочем, даже в этом случае не обошлось без споров. Рядились целых три дня, до хрипоты отстаивая свою правоту. Мономах пока не давил, словно стараясь прийти к соглашению. А как известно — в споре рождается истина. Вообще-то чушь собачья. В споре рождается только спор. И каждая из сторон еще больше утверждается в своей правоте. Потому что правда у каждого своя.

Вот Мономах свою и продавливал. Так, в Переяславле оставался его младший брат Ростислав. В Киеве он сам. Черниговское княжество отходило его второму сыну Изяславу. В Смоленске обосновывался третий — Святослав. На стол Новгородской земли садился старший, Мстислав. Таким образом все течение Славутича и торговый тракт вообще оказывались под контролем Владимира. А Романов еще сомневался по поводу линии семафора.

К исходу третьего дня, когда все умаялись, наконец решение было сформировано, и князья все же договорились. В чем Михаил уже откровенно сомневался. Но тут уж наверняка великий князь не дремал. Даром, что ли, Романов предоставил ему целую прорву серебра. Да и княжеская казна не пустая. Так что за пределами этого зала страсти кипели с не меньшим накалом.

Все это время Михаилу приходилось сидеть в углу, прикидываясь веником. Хорошо хоть на него никто не обращал внимания, и он мог себе позволить вести записи или рисовать портреты присутствующих.

А чем еще прикажете себя занять? Вслушиваться в эти нескончаемые споры никаких сил не хватит. Дядьки хотя и воспитатели, тем не менее слова лишены. Они тут только ради того, чтобы понять, что именно отмерено их воспитанникам. Потому все без исключения посматривали на то, как из-под руки выходит один рисунок за другим.

— Родичи, коли с этим вопросом покончили, то остается еще один, — заговорил Мономах, когда казалось, что все разговоры уже позади. — Дело в том, что у нас случилась радость великая. Долгие годы наш родич был в забвении. Но правда все же взяла верх и стала известна. Все вы помните, как погиб Святослав Владимирович, убиенный братом своим Святополком Окаянным. Как пали все его семь сыновей. Но правда такова, что младший из них Роман выжил. Его подобрали простые люди, выходили и поставили на ноги. Он решил более не лезть в свару и жить наособицу. Так же жил и его сын, в крещении получивший имя Федор. Кто знает, может, так же тихо прожил бы и внук. Но половцы сожгли их слободу и сорвали мальца с места.

— О ком это ты, Владимир? — вновь подал голос старший из присутствующих, Давыд.

— Так обо всем известном Романове Михаиле Федоровиче. Поставившим град на границе со степью и принесшим мир на большом ее протяжении. Княжеская кровь, она не водица, все одно свое берет. Вот и он не пожелал подобно деду и отцу жить в тиши, поднялся из грязи.

— Да может ли такое быть? — удивился Святославич.

— Я провел большое дознание и могу поклясться в том, что это правда. Нам получилось найти даже видоков. Пусть они теперь и древние старцы, но ум их по-прежнему остер.

После этого в зал ввели трех сгорбленных стариков, убеленных сединами и метущих своими бородами пол. Князья приступили к допросу. Картинка складывалась. Сам Михаил поверил бы в это, если бы в его семье проскальзывали хотя намеки на то, что у них в роду был кто-то