Волнующая игра - Рут Харрис

Коул происходил из семьи английских интеллигентов, государственных служащих и священнослужителей. История семьи Уайтло знала несколько выдающихся и в то же время скромных гомосексуалистов. Коул был еще одним, но, как он любил повторять, его нельзя было назвать ни выдающимся, ни уж, конечно, скромным. Следствием его особенно вызывающего поведения явилось то, что семья лишила его наследства. Но это произошло в его бунтарской молодости, и примирение было достигнуто, хотя, к огромному облегчению, как самого Коула, так и его семьи, он проводил в семейном гнезде в Йоркшире мало времени.

— В возрасте трех лет, — повторял он, — я переставил мебель в своей детской, и с тех пор я никогда не останавливался. — Дизайнер и художник по интерьеру, получивший образование в Королевской академии искусств, Коул был театральным декоратором вначале в провинциальных труппах, затем в Уэст-Энде, а еще позднее на Бродвее. От театральных декораций он перешел к дизайну интерьеров для друзей, а затем для частных и коммерческих заказчиков. Он получил заказ на разработку интерьеров самолетов компании «Эр Франс» и с помощью ортопеда создал стул для машинистки, который потом стал использоваться в офисах всего мира.

Как дизайнер Коул обладал неоспоримыми способностями, как бизнесмен он был абсолютно беспомощен. Он приводил в уныние бухгалтеров, забывая как платить по счетам, так и выставлять их; когда он все-таки выставлял счета, он обычно занижал суммы.

— Я делал всего понемногу, — сказал Коул Данте в тот вечер, когда они встретились на коктейле, посвященном выпуску новых духов, дизайн флакона для которых разработал Коул, — и я стар, устал и разорен.

— Ты ведь не думаешь, что я поверю в это, — ответил Данте. Коул, которому было тридцать семь лет и который выглядел на двадцать семь, был безукоризненно одет, как, впрочем, и всегда. Он был тем человеком, думал Данте, чья пижама никогда не мнется.

— Тогда ты должен поверить вполовину, — согласился Коул, — потому что одна вторая сказанного — правда.

— Я не попробовал и половины от твоего представления о половине, — сказал Данте. — Я предавался праздности и закончил тем же, что и ты: старостью, усталостью, разорением.

Коул улыбнулся.

— Давай пообедаем, — предложил он. — Может быть, в данном случае две ошибки в сумме дадут положительный результат. Данте, привыкший к мгновенному установлению отношений на столь же короткие промежутки времени, не позволял этим отношениям перерасти в дружеские. Он обедал с Коулом, завтракал с ним, ходил с ним в театр и на балет, и к тому времени, как они стали заниматься любовью, он знал Коула, знал его сильные и слабые стороны. Коул был лоялен, до смешного честен; он нетерпимо относился к ошибкам и имел резкий темперамент, что компенсировал столь же быстрыми извинениями и раскаянием. Он был более чем щедр — он тратил время, внимание, расположение на окружающих его людей, и впервые Данте получал удовольствие от щедрости приятеля.

— Я начинаю думать, что у нас может быть будущее, — сказал однажды Коул во время завтрака в маленьком офисе, который он снимал над магазинчиком на улице Бак. — В конце концов, ты так долго мирился со мной, а я явно нуждаюсь в помощи.

За месяцы, прошедшие после их встречи, Данте начал приводить в некоторый порядок дела Коула, упорядочивая его счета, получение и выплату денег с помощью одного из бухгалтеров Коула, вздохнувшего с облегчением. Он даже нанял адвоката, чтобы привести в порядок дела Коула по патентам на его изобретения.

Начало формироваться нормальное движение наличности, и впервые в жизни Коула, в ее деловой и личной сфере, наметилось нечто, напоминающее стабильность. Все это произошло благодаря Данте, и Коул ценил это и был благодарен Данте за все.

— Коул, ты знаешь, что я всегда хотел делать это. Ты знаешь, как я к тебе отношусь, — сказал Данте. Они были вместе постоянно, не считая того, что Коул по-прежнему содержал свой дом в Кенсингтоне, а в Париже жил в гостинице, а Данте, который уже не жил с Джей Джей на авеню Фош, снял небольшую квартиру на Монмартре. — Давай жить вместе.

— Я не знаю… — с сомнением произнес Коул. Он говорил, что хотел постоянных отношений, но когда Данте выразил это словами, Коул почувствовал, что он опасается. Это будет серьезное обязательство, а Коул всегда избегал обязательств. Для него обязательства означали взросление, а взросление означало старение, потерю свободы, утрату свежести, скуку, отказ от творчества, которое было для него важнее самой жизни. Для Коула обязательство означало конец всего, и он испугался. Он запаниковал и попросил отсрочку. — Мне нужно подумать.

— Мы не становимся моложе, — говорил Данте, все более остро ощущавший возраст.

Данте думал об обязательствах не как о потере, а как о приобретении: стабильности, устойчивости в жизни, безопасности и свободы изменяться рядом с кем-то, кто тоже изменяется. Он был разочарован, что Коул не был, как он, готов объединить их жизни. Но он не хотел заставлять Коула принимать на себя обязательства до тех пор, пока он сам не будет готов к этому. Данте осознавал, что Коул, как и все, кого он хорошо знал, независимо от того, были ли они гомосексуальны или гетеросексуальны, так или иначе были ранимы, чего-то боялись, даже если шрамы были хорошо спрятаны, а страхи незаметны.

— Я все понимаю, но я боюсь… — сказал Коул, тоже отдающий себе отчет в том, что время проходит, — я никогда ни с кем не жил. Я и хочу перемен, и боюсь их панически. — Коул помолчал. — Ты можешь понять?

— Конечно, — ответил Данте.

— Ты не покинешь меня, Данте? — спросил Коул, вдруг заволновавшись. — Только потому, что я не могу сразу сказать «да»?

— Нет, я не покину тебя, — ответил Данте. Он был очень разочарован, но его чувства к Коулу были сильны. Он не мог забыть о них, потому что он не получил того, что хотел, в ту же минуту. — Я не собираюсь уходить.

Коул почувствовал облегчение. Ему не нужно было ничего говорить, выражение его лица само говорило о том, что он чувствовал.

— Ты едешь домой в Тоскану на Рождество? — спросил Коул.

Родители Данте были еще живы, и он был очень к ним привязан.

— Я езжу туда каждый год, — ответил Данте. — Я надеялся, что ты поедешь со мной. — Данте хотел познакомить его со своими родителями. Он никогда этого не делал раньше. Хотя его родители, конечно, знали о его сексуальных предпочтениях, они давно признали их, хотя и с обреченностью.

— Роман Барток пригласил меня поехать с ним в Каир, — сказал Коул, огорченный тем, что ему приходится дважды отказывать Данте. — Я там никогда не был, и мне хочется поехать.