Воин-Врач IV - Олег Дмитриев

— Скатертью путь! — воскликнул князь, притопнув. И от их ног покатилась к самому берегу алая дорожка, направляемая тонкими, незаметными струнками меж потайных дощечек-направляющих. В одном месте чуть застряв было, вызвав горестный вздох всей толпы. Но дрогнувшей и двинувшейся дальше, расправившись, как положено.

Мне же вспомнилась история с Олимпиады. Не той, что с мишкой, а той, что в Сочи. Говорили, что тогда, когда одно из пяти огромных колец не раскрылось, у очень многих важных и ответственных товарищей синхронно с ним сжимались и разжимались различные группы мышц. Надо думать, что и здесь было что-то подобное.

— Коня княжичу! — гаркнул великий князь, предварительно чуть откашлявшись. Нервяк, конечно, был жуткий.

Справа от дорожки распахнулась по команде Чародея земля, прямо вместе с травой и парой низких кустиков, и из-под неё вышел, заржав от яркого света, чёрный красавец-конь. От группы степняков понеслись восклицания и восторженное цоканье. Мрок был хорош и сам собой, а на его седло, узду и шитую золотом попону можно было, наверное, половину Киева купить. Треть — это уж как пить дать.

Рома, явно из последних сил борясь с искушением сорваться бего́м, выступил на пару шагов, обернулся и поклонился до земли князю и княгине под одобрительный гул народа. А потом неторопливо направился к призывно ржавшему, застоявшемуся за ночь в тайном подземном стойле Мроку. Похлопал его по крутой шее и с маху взлетел в седло, не коснувшись стремян. Возгласы кыпчаков стали ещё теплее. А когда конь ступил на сходни — над рекой полилась песня.

Я помнил не все слова, но земля наша была богата талантами всегда, и сейчас не подвела. Ставка за один вечер наваяла шедевр, скоморохи влёт подобрали и освоили мотив. Леськин детский хор, который она набрала с позволения князя и патриарха, репетировал неделю. И снова никто не подвёл.

В моём времени эту песню пели подмосковные хулиганы, у которых со временем кроме лирических и бандитских стали отлично получаться и патриотические композиции. И эта мне показалась подходящей. Да и поменять-то пришлось самую малость: вместо князя Владимира появился Чародей наш князь.

Когда из берестяных рупоров зазвучали жалейки и гусли, оба берега притихли. А когда детские голоса запели про зорюшку и журавлёнка — онемели. Такого здесь тоже не было никогда.

— Янко, давай! — выдохнул Всеслав. И ввысь поднялась вторая стрела.

Она не рванула с грохотом, как первая, оставив белое облако. Она приковала к себе внимание тысяч глаз, взвилась под самое небо и начала падать, оставляя тот же белый хвост.

Вздохом, раздавшимся одновременно, нас чуть с ног не сдуло. Потому что с той стороны, куда ушла стрела, воспарили белые крыла́ ангела. Как раз в тот миг, когда про него запели дети на берегу. Оторвавшись от памятного обрыва, он взмыл, кажется, к самому Солнцу. Люди смотрели на него, едва не забыв про свадьбу. И слёзы из глаз их текли не только от ярких лучей.

На словах про княжью дружину, к детям подключились и взрослые из скоморохов. И певчие из Софии, которых прислал патриарх. А Ромка перевёл Мрока на рысцу, как раз под ускорившийся ритм песни. У меня побежали мурашки, и, судя по лицам стоявших вокруг, не у меня одного. И это у тех, кто ещё был хоть немного в курсе сценария. Остальные выглядели — слов цензурных не подобрать.

Ромка взлетел на тот берег, подхватил, склонившись с седла, Ак-Сулу, выпорхнувшую белой птицей из белой клетки, и поехал обратно. Я смотрел на них во все глаза, жалея, что с биноклем или хотя бы подзорной трубой у Ферапонта пока никак не выходило.

Молодые ехали домой. В город, который Всеслав дарил им на свадьбу. Город на мирной земле, где каждый знал и любил княжича и, заочно, его молодую жену. Но они вряд ли думали об этом. Они не сводили друг с друга сиявших глаз. Молодец Алесь, правильно, что коня строжил больше и дольше, чем наездника.

Мрок, чёрный, как сама темнота, конь из нездешних краёв, вёз домой двух счастливых людей, выбирая дорогу самостоятельно.

Вот он ступил со сходней на твёрдую землю.

Детские голоса снова запели про ангела.

И с неба пошёл снег.

Глава 22

Мы сделали это

Когда про эту задумку прознал Глеб — прибежал и принялся с жаром отговаривать. Убедительно, с цифрами, как он умел. Не учёл только, что не всё в мире измерялось деньгами. И что переупрямить батьку было невозможно, а убедить не получалось.

— Мы этот запас из тряпья да опилок сколько делали? Месяц? Через месяц ещё сделаем. Тряпок вон у степняков да иноземных гостей на сувениры сменяешь, — подняв руку, остановил он эмоциональную речь среднего сына. Который при словах про тряпьё, сменянное на глиняные кружочки да блюдечки с выдавленными по Леськиному трафарету образами-портретами Ромы и Ак-Сулу, только зубами щёлкнул. А в глазах явно закрутились новые цифры, лучше прежних.

— Во-о-т! — удовлетворённо протянул Чародей. — А свадьба у брата первая и, коли повезёт, последняя. Отмыкай сундуки давай!

Глядя на то, как секирами-сечками изводили в мелкую дребезгу месячный запас драгоценной бумаги, уже проданный на запад, он ещё отворачивался, явно постоянно напоминая себе вслух отцов наказ и задумку об обмене копеечного тряпья на почти дармовую глину, чтоб потом превратить всё это в небывало нарядные суммы в золоте.

Глядя на шедший летом с чистого неба снег, он восторгался и вопил в голос вместе с тысячами зрителей этого средневекового шоу. И с восхищением глядел на отца, что удумал такое небывалое действо. Кому бы ещё пришло в ум и хватило воли изрубить в снег, в мелкие клочки, запас дорогого товара, а после просто швырнуть его с неба на землю? Да тому же, кто научил Лешко-Икая летать, как птица, на белоснежных шёлковых крыльях. Тому же, кто одерживал победу за победой что в боях, что в науках и торговле. Его батьке, самому сильному и могучему на белом свете! И это я тогда ещё ему не рассказал, что клочки те можно собрать с берегов да с воды, да наново переделать, и бумага только лучше станет. И что сеткой мелкой для этого Днепр ниже по течению уже перегородили.

Встречали старшего сына под прижавший бы кого послабже к самой траве рёв зрителей. Рома шёл