Рено, или Проклятие - Жюльетта Бенцони

Белый хлеб, жареные птица и оленина, сыр и разные варенья ожидали героев дня. И они вкусили их, а также испробовали вина, которое сопровождало трапезу. Все трое просто умирали от голода.

– Нам нужно как следует подкрепиться и восстановить силы, – объявил юный Френуа, – ночь была долгой, а день будет трудным!

После трапезы их повели одеваться. Они вошли в комнату, где их ожидали празднично одетые женщины и девушки, придворные двух королев и графини Матильды д’Артуа. Ласковыми руками они помогли юношам раздеться, а потом одели, облачив их в рубашки и нижние штаны-брэ, что были «белее апрельских цветов». Такими же белоснежными были и верхние шелковые штаны-шоссы и блио, тоже из шелка, с золотым шитьем по вороту, рукавам и подолу. И, наконец, на плечи им накинули плащи из тонкого сукна на парчовой подкладке с застежками из драгоценных камней.

Настал торжественный час! Рено, точно так же, как и его товарищи, постарался вздохнуть как можно глубже, слишком уж быстро заколотилось у него сердце.

Громко затрубили тонкие серебряные трубы, и юноши вышли на крыльцо замка. Им предстояло спуститься вниз по лестнице – туда, где на траве поодаль был расстелен огромный ковер, вокруг которого толпился весь королевский двор. Сверху зрелище радовало глаз: платья и покрывала всех цветов радуги, золотое и серебряное шитье, сверкающие драгоценные камни; там блестит корона, здесь чарует гирлянда цветов; одеяния мужчин столь же праздничны, сколь и наряды дам. У Рено от волнения перехватило горло. Он увидел короля, увенчанного короной, одетого в лазурное с золотом блио. А с ним рядом обеих королев. На Бланку Рено взглянул лишь краем глаза, зато во все глаза смотрел на Маргариту, одетую в небесно-голубое платье, расшитое жемчужинами. Он не различал больше ни одного лица, кроме лица королевы, нежного, как лепестки розы, прекраснее которого не было на всем свете.

Снова запели трубы, и Гуго де Круазиль, от волнения бледный, как смерть, спустился вниз, вышел на середину ковра и низко поклонился. Его родственник, красивый старик с белоснежной бородой, скорее всего дедушка, надел на него поножи и золотые шпоры на сапоги. Один за другим подходили к будущему рыцарю родные и одаряли его кто кирасой, кто шлемом, кто поручами. Скоро он весь был закован в блестящие доспехи, и видна была лишь нижняя часть его лица, потому что нос и глаза заслонил опущенный шлем. Последним подошел к нему Робер д’Артуа, державший меч, который висел на кожаной расшитой перевязи. Он опоясал ею юношу таким образом, чтобы меч оказался у него на левом боку. Сказав несколько слов, он вынул меч из ножен и поднес к губам Гуго его рукоять, в которой хранились святые мощи. Тот поцеловал меч, а Робер сказал:

– Наклони голову и приготовься!

Гуго наклонил голову, и Робер ладонью правой руки так сильно ударил его по затылку, что юноша едва удержался на ногах. Но все-таки удержался. А Робер обнял его и поцеловал со словами:

– Будь рыцарем! Доблестно рази врагов!

Снова громко запели трубы, и та же церемония повторилась с Жераром де Френуа, его тоже одевали в доспехи родные, а в рыцари посвящал его сюзерен Робер д’Артуа.

И вот, наконец, настала очередь Рено. Снова трубы устремились в небо, и ветер заиграл их вымпелами. Как же оглушительно они зазвучали! Рено спустился по ступеням вниз и направился к ковру, но сердце у него сжимала тревога – кто ему, сироте без единой родной души на свете, наденет золотые шпоры? Перед глазами у него все смешалось, и он не мог различить в толпе ни одного лица. Вот он остановился на середине ковра, преклонил колено и низко поклонился королю. Наступила тишина. По знаку Людовика Рено поднялся на ноги и увидел, что все вокруг повернулись, глядя на того, кто к нему направлялся. Рено тоже повернул голову и не поверил своим глазам – окруженный оруженосцами, несущими доспехи для юноши, с красной подушкой в руках, на которой весело поблескивали золотые шпоры, к нему подходил Пьер де Куртене, знатный высокомерный барон. Уж о нем-то Рено точно знал, что тот его ненавидит и презирает.

Секунду мужчины стояли друг напротив друга, пристально смотря глаза в глаза. Пьер де Куртене, растянув губы в улыбке, произнес:

– Вы спасли короля, нашего господина, и заслужили честь носить наше имя и наш герб. Поэтому я взял на себя ваше вооружение. Поступайте в дальнейшем так, чтобы мне не пришлось пожалеть об этом.

Говорил сир Пьер без малейшей приязни, и Рено понял, что нежданная признательность барона вызвана приказом короля. А сам он не считал нужным забывать, что подлинный глава их рода, император Бодуэн, уже принял его и оказал поддержку, и поэтому ответ его прозвучал весьма сдержанно. Он сказал:

– Памятью моих прославленных предков клянусь не предавать тех, кто оказал мне доверие… даже против своей воли.

Последние слова он произнес так тихо, чтобы слышны они были только одному барону де Куртене.

– Я рад, что мы понимаем друг друга, – так же тихо ответил барон.

Оруженосцы барона облачили Рено в новые блестящие доспехи, а барон де Куртене собственноручно надел на него золотые шпоры.

– Желаю, чтобы никто не снял их с вас за бесчестье, – шепнул ему барон, поднимаясь, и Рено на этот раз ограничился презрительной улыбкой.

Настал долгожданный миг. Людовик IX покинул трон и направился к тому, кто с трепетом и волнением ждал мановения его руки.

– Меч вам дарит наша мать, а ваша королева, – сказал король мягко. – В рукояти его спрятана частичка плаща святого Мартина, который являет собой образец рыцарского поведения. Применяйте свой меч по назначению, Рено де Куртене. Позаботьтесь о том, чтобы кровь, которую он будет проливать, всегда была кровью врага нашего Господа или королевства. И никогда кровью невинного!

Горло у Рено перехватило от волнения, говорить он не мог и только с благоговением поцеловал вместилище святыни, сделанное из горного хрусталя и вставленное в завершение рукояти. Он прикрыл глаза, чтобы сдержать подступившие слезы, в то время как король своими собственными руками опоясывал его мечом. По всему телу Рено прошла дрожь, когда бедро его ощутило тяжесть и близость меча. Затем он встал на колени, чтобы получить посвящение в виде удара, напряг все свои мускулы, но про себя невольно подумал, что худой руке Его Величества не сравниться по силе с могучей рукой его брата. И получил удар, способный свалить быка, но все же устоял на коленях, и поднял на Людовика взгляд, в котором сквозило такое изумление, что в голубых глазах Его Величества запрыгали смешливые искорки.

– Будь рыцарем, – сказал король и поцеловал Рено. – И пусть рука у тебя будет такой же твердой, как ты сам.