Рубикон. Триумф и трагедия Римской республики - Том Холланд

Однако присущее Клодии гламурное сочетание стиля с насилием самое глубокое влияние оказало на ее собственного младшего брата. То, что стало бы фатальной ошибкой в карьере обычного политика, для Клодия превращалось в руководство к действию. А он настоятельно нуждался в таковом. Пусть он был оправдан по обвинению в богохульстве, однако сам факт суда серьезным образом подорвал его перспективы. Сознание того, насколько малой поддержкой располагает он среди представителей собственной общественной группы, было унизительным для потомка наиболее надменного среди семейств Республики. Как мог подтвердить Лукулл, Клодий был в такой же мере чувствителен к выпадам в свой адрес, как и изобретателен в выборе способов отмщения за них. Не ощущая поддержки Сената, он обратился за помощью в трущобы. Беднота, подобно всем прочим слоям римского населения, легко поддавалась обаянию сноба, а Клодий в избытке обладал обаянием звезды и умением общаться с народом; он был способен спровоцировать мятеж в защиту своей оскорбленной гордости и, несомненно, являлся гениальным демагогом. Но даже при всем том Клодию надлежало быть избранным в трибуны, прежде чем он мог получить надежду на управление толпой, — а это представляло собой большую проблему. Как мог человек, являвшийся патрицием до кончиков ногтей, занять должность, специально предназначавшуюся для плебеев? Лишь став плебеем — то есть предприняв ход столь необыкновенный, что потребовалось общественное голосование, чтобы одобрить его усыновление плебейским семейством, результаты которого в свой черед были утверждены консулом. А им в 59 году являлся Цезарь, человек, прекрасно представлявший себе масштабы дарованного Клодию таланта к устроению всяческих безобразий. Вполне возможно было, что придет еще время, когда выходки его смогут послужить триумвирату; но пока Цезарь намеревался оставить будущего трибуна потомиться в собственном соку.

Аттик, являвшийся непременным гостем за столом Клодия и потому посвященный во все сплетни дома Клавдиев, мог передать все это своему другу. Цицерон должным образом вздохнул с облегчением. Даже при молчании Клодия он ощущал, что прошлое ускользает из его рук. Одним из наиболее смущающих обстоятельств являлся его прежний коллега на консульском посту, Антоний Гибрида. После коррумпированного и бесталанного управления Македонией этот перебежчик из стана Катилины только что вновь вынырнул в Риме на поверхность. Также вернулся в город и уже старался выдвинуться, чтобы заставить людей забыть о его былом участии в делах Катилины, молодой да ранний Марк Целий. Гибрида с обеих сторон предоставлял для него самую соблазнительную мишень. И в апреле 59 года Целий выступил с обвинением. Он обрушился на Гибриду с блестящей и остроумной речью, живописно представляя его как позор для Республики: во время своего наместничества тот интересовался лишь девками из рабынь и пьянствовал. Однако выступавший в качестве защитника Цицерон был далек от того, чтобы радоваться шуткам своего протеже. У Цицерона не было оснований для любви к Гибриде, однако он понимал, что осуждение его бывшего коллеги, человека, армия которого нанесла окончательное поражение Катилине, чревато для него самыми зловещими последствия. Спешное осуждение им заговорщиков еще не было забыто, и многие не могли простить ему этого. Когда Гибриде был вынесен обвинительный приговор, толпа разразилась ликованием. На могиле Катилины появились охапки цветов.

Для Цицерона катастрофу осуждения Гибриды еще более усилил фатальный просчет. Во время процесса в сердитой речи он осмелился напасть на членов триумвирата, при этом называл их поименно. Раздраженный этим диссидентским брюзжанием Цезарь немедленно сделал все, чтобы пресечь его. Средства оказались под рукой. Через несколько часов после произнесения упомянутой речи Клодий был объявлен плебеем, и Цицерон в панике бросился вон из Рима. Забившись в уголок своей приморской виллы, он принялся бомбардировать Аттика полными отчаяния письмами, моля его выудить у Клодий какие-нибудь известия о намерениях ее брата. Потом, к концу месяца, сделав вылазку на Аппиеву дорогу, он наткнулся на ехавшего из Рима приятеля, который подтвердил, что, да, Клодий действительно выставил свою кандидатуру на должность трибуна. Однако помимо плохих новостей были также и хорошие. Клодий по непостоянству своей натуры успел уже поцапаться с Цезарем, и Цицерон немедленно приступил к строительству воздушных замков. Быть может, оба его врага, консул и вероятный трибун, в итоге уничтожат друг друга? Неделю спустя Цицерон уже пел дифирамбы Клодию. «Публий является нашей единственной надеждой, — поверял он свои чувства Аттику. — Итак, пусть он и станет трибуном, да-да, пусть станет!»[180]

Сей «полный разворот» был необычен даже по для Цицерона. И все же в городе, буквально бурлящем всякого рода интригами, ни одна вражда не могла оставаться вечной. Никто не был способен продемонстрировать подобное положение лучше, чем друг, которого Цицерон встретил на Аппиевой дороге. Курион, ближайший политический союзник Клодия, был человеком настолько же непостоянным и беспринципным, как и его друг. На процессе над Клодием он подстроил все так, что Цицерон был унижен; и снова Курион продолжал марать свою репутацию скандалами. Его отношения с племянником Гибриды, крепким и симпатичным молодым человеком по имени Марк Антоний, сделались в Риме притчей во языцех. Масштаб их долгов считался потрясающим даже по нормам того времени. Утверждали, что Антоний, невзирая на бычью шею и атлетическую мускулатуру, в женской одежде исполнял обязанности жены Куриона. Когда обоим запретили встречаться, Курион проводил приятеля к себе через крышу отцовского дома — так, во всяком случае, утверждали сплетники.[181] Потом, в год консульства Цезаря, слухи и неодобрение резко преобразились в хвалу. Курион, человек слишком надменный, чтобы унижаться перед кем бы то ни было, поднял настроение всего Сената открытой непокорностью Цезарю. Теперь его больше не называли «младшей дочуркой Куриона». Его безрассудство, напротив, заслужило хвалу как отвага истинного патриота. На Форуме его приветствовали почтенные сенаторы. Цирк встречал его восторженными воплями.

О такой чести мог только мечтать любой гражданин. В тени, отбрасываемой триумвиратом, непокорность Куриона освещала Республику. Бесспорно, нельзя считать праздной фантазией высказанную Цицероном надежду на то, что Клодий может захотеть разделить славу своего друга. Тем не менее фантазии суждено было вскоре реализоваться. Клодий подметил, быть может с большим цинизмом и проницательностью, чем кто бы то ни было, полный масштаб возможностей, которые предоставляет ему кризис. Быть может, на мгновение основание Республики пошатнулось. Клодий, лишь изредка не выражавший своего презрения к ортодоксии, когда ему случалось столкнуться с ней, был самым превосходным образом приспособлен к новому климату беззакония. Не выступая против триумвирата, он приготовился не только воспользоваться методами его членов, но и довести их еще до одной крайности. В конце концов традиционная политическая карьера была перед ним закрыта, терять было нечего. Клодия не интересовало хвалебное блеяние таких людей, как Цицерон. Как и любой член его надменного и знатного рода, он добивался власти. Необходимо лишь получить ее, а там почести придут сами собой.

План его был прост: соблазнить толпу и захватить контроль над улицами. Политика эта носила столь криминальный и столь наглый характер, что в более спокойные времена даже Клодий, конечно же, не рискнул бы обратиться к ней. Однако после всех событий, связанных с консульством Цезаря, смертоносный токсин насилия вновь оказался в жилах Республики, и отрава эта распространялась весьма быстро. Триумвират намеревался сохранять свою удушающую хватку; засевшие в Сенате консерваторы стремились вырваться на свободу; и обе стороны нуждались в союзнике, готовом замарать свои руки. Клодий, рекламировавший себя как раз в качестве такового, начал попеременно заигрывать с обеими сторонами и грозить им. «Продает себя то этому клиенту, — ехидничал Цицерон, — то другому»[182] — шлюха, как и его сестра. Однако капризы Клодия скрывали под собой сосредоточенность приготовившегося к прыжку зверя. В своих амбициях, но не в верности он оставался предельно постоянным. Клодий стремился выказать себя достойным семейного имени. Ну а, кроме того, ему, конечно же, хотелось погубить Цицерона.

В декабре Клодий вступил на пост трибуна. Он с великой тщательностью приготовился к этому мгновению. Народу была предложена уйма законопроектов — скопом. Все они угождали толпе. Глаз в первую очередь останавливался на наиболее откровенном предложении: заменить учрежденные Катоном субсидированные поставки зерна бесплатным месячным пособием. Жители трущоб откликнулись с благодарностью, однако Клодий не испытывал иллюзий. Среди многих ненадежных оснований, на которых знатный римлянин строил свою карьеру, не было ничего более переменчивого, чем симпатии бедноты: если дисциплина создает из народа армию, то отсутствие ее превращает его обратно в толпу. Однако что, если все же удастся найти способ мобилизовать трущобы? И этот вопрос Клодий украдкой поставил в виде невинного на первый взгляд билля. Он предложил восстановить Компиталии в их прежнем размахе, а заодно с ними и коллегии. В итоге на всех перекрестках большого Рима должны были возродиться запрещенные прежде клубы. Патроном их, конечно, должен был сделаться он, Клодий — со всем своим гангстерским обаянием. И если закон будет принят, голытьба окажется в долгу перед ним по гроб жизни. На всяком перекрестке у него будет личная шайка.