Рубикон. Триумф и трагедия Римской республики - Том Холланд

Деньги оказались потраченными не напрасно. На выборах Цезарь пришел первым с головокружительным преимуществом, однако Бибул выбрался на второе место. Пока все складывалось удачно для Катона — однако теперь, после того как он сумел оказать противодействие маневрам Помпея, ему приходилось блокировать и устремления Цезаря. Военное дарование новоизбранного консула было очевидным. И с точки зрения Катона, пускать такого охотника за славой в новую провинцию было немыслимо. Но как остановить его? Обыкновенно каждого консула после завершения срока пребывания в должности назначали наместником какой-либо провинции. Так почему же, вдруг взволновался Катон, в то время как вблизи собственного дома столько всяких непорядков, начиная с 59 года, консулов направляют к внешним границам империи? В конце концов, по прошествии более чем десяти лет после восстания Спартака Италия полна разбойников и беглых рабов. Почему же, всего на один год, не возложить на консулов задачу — их истребление? Сенат согласился. Предложение стало законом. И вместо провинции Цезарю предстояло заняться наведением полицейского порядка в овчарнях Италии.

При всей своей строгости Катон явно не был лишен чувства юмора. Конечно, это было опасно — делать такого человека, как Цезарь, предметом шутки, однако, поступая так, Катон, расставлял ловушку. Если Цезарь откажется признать решение Сената и изъявит намерение прибегнуть к силе, чтобы опротестовать его, он станет преступником, вторым Катилиной; заодно окажется запятнанным и имя Помпея, программа его также будет скомпрометирована. Катон всегда занимал позицию защитника конституции и старался представить своих врагов ее нарушителями. При всем своем бесстрашии и отваге насколько далеко рискнет зайти Цезарь? Любым бурным крайностям будет противостоять внушительная коалиция. Избранный в пару к Цезарю консул сулил своем «собрату» одни неприятности: жизнь Бибула прошла в тени его блестящего соперника, и он возненавидел Цезаря. В Сенате союзники Катона располагали надежным и сплоченным большинством. Можно было положиться и на Красса с его влиятельным блоком: если в мире римской политики и существовало некая константа, то согласно ей Красе должен был оказаться в оппозиции ко всему, что связано с Помпеем. При всей опасности предстоящей борьбы. Катон мог ощущать мрачную уверенность в победе. Так и должно было быть — ибо в качестве собственной ставки он избрал Республику и ее стабильность.

С самого начала судьбоносного года консульства Цезарю грозил кризис. Обстановка нервозности и недоверия царила в Сенате, собравшемся для того, чтобы в первый раз заслушать нового консула. Цезарь с великим изяществом старался очаровать аудиторию, однако Катон с привычным ожесточением отказывался поддаваться его чарам. Когда Цезарь предложил умеренный и рассудительно составленный билль, предусматривавший размещение ветеранов Помпея, Катон немедленно вскочил с места. Он говорил, говорил и говорил, следуя своей излюбленной тактике, пока Цезарь не пресек его речь коротким, обращенным к ликторам кивком. Когда Катона повели прочь, места сенаторов стали пустеть. Цезарь захотел узнать, почему сенаторы покидают заседание. «Потому что я предпочитаю находиться с Катоном в тюрьме, — огрызнулся один из них, — чем в Сенате вместе с тобой».[172] Цезарь, скрывая ярость, вынужден был отступить. Катона отпустили. Оба они сошлись лицом к лицу — и первым моргнул Цезарь.

Так, во всяком случае, казалось. На деле скоро выяснилось, что предпринятое Цезарем отступление оказалось тактическим. С пренебрежением оставив Дом Сената, он перенес свою кампанию по борьбе за земельный закон непосредственно на Форум. И Рим начал наполняться ветеранами Помпея. Эта скрытая угроза обескуражила врагов Цезаря. Бибул был настолько взволнован ситуацией, что совершил высшую из возможных ошибок: сказал своим избирателям, что их мнение его не волнует. Наблюдая за этим, Катон, должно быть, прикрыл лицо ладонями. Тем не менее он все еще полагал, что Цезарь блефует. Бесспорно, принятый народом закон обладал полной силой, однако идти против мнения, высказанного Сенатом, мог только откровенный бунтовщик. Если Цезарь решит настоять на своем, доверие коллег к нему будет разрушено, и карьера его завершится. Бесспорно, нормальный человек просто не мог иметь замыслов, способных закончиться подобным образом.

Избранный Цезарем план игры скоро стал слишком ясен. Перед голосованием по предложенному закону он представил своих знаменитых союзников. Мало кто удивился, когда Помпеи выступил первым, с аргументами в пользу своих ветеранов, однако личность второго оратора явилась громом среди ясного неба. Все время своей скользкой и оппортунистической карьеры Красе сохранял верность единственному принципу — противостоять целям Помпея. Но даже и этот принцип оказался теперь слишком уж всеобъемлющим. Красе назвал свой резкий разворот поступком государственного деятеля, совершенным в интересах Республики, — хотя всем и каждому было ясно, что за целую жизнь он не совершил ни одного бескорыстного поступка. Похоже, что в холодной и расчетливой душе его даже сладость ненависти не могла конкурировать со стремлением к власти. Господство, которого он никак не мог добиться собственными силами, находилось теперь в пределах досягаемости. Обойденный с фланга Катон обнаружил, что все укрепления его пали. Ему вдруг стало ясно, что если Помпею и Цезарю еще можно противостоять, то участие в их союзе Красса делает его врагов фактическими хозяевами Рима. Трое мужей могли кроить Республику по собственной мерке, образовав «тройку» — «триумвират». Стоит ли удивляться тому, что Цезарь сохранял такую безмятежную уверенность в себе.

Катон и Бибул обратились к отчаянным партизанским мерам, чтобы остановить принятие законопроекта. В день голосования Бибул явился на Форум, чтобы объявить о том, что видел в небе неблагоприятные знаки и что посему голосование должно быть отложено. Pontifex maximus отреагировал на новость, приказав вывалить ведерко с дерьмом на голову Бибула. Оттирая экскременты с лица, горемычный консул заметил, что отряд ветеранов Помпея избивает его ликторов и ломает их фасции. Под одобрительные возгласы присутствующих Бибула и Катона спровадили с Форума, после чего провели голосование и приняли закон. Доходную обязанность по проведению его в жизнь возложили на комиссию под руководством — кого же еще? — Помпея и Красса. Чтобы скрепить свою победу последней печатью, Цезарь потребовал, чтобы Сенат дал присягу об исполнении нового закона. Устрашенные и дезориентированные противники кротко повиновались. Сопротивление оказали лишь двое. Одним из них был Метелл Целер, уже тяжелобольной, но все еще обладавший достаточным количеством сил, чтобы воспрепятствовать человеку, так жестоко оскорбившему его сестру. Вторым, естественно, оказался Катон. Однако обоих убедил сдаться Цицерон, справедливо указавший, что изгнание их из города едва ли поможет общему делу: «Возможно, вы не нуждаетесь в Риме, однако Рим нуждается в вас».[173]

Тем не менее, побуждая себя продолжать борьбу, Катон не мог с горечью не осознавать своей роли в кризисе. Толкая Цезаря и Помпея на крайности, не сумев предвидеть всей глубины присущего Крассу цинизма, он во многом содействовал возникновению союза. «Трехголовое чудовище»[174] было выкурено на открытое место, и теперь, не имея нужды держаться в тени, могло проявлять свою хищность без помех. Было ратифицировано и восточное соглашение Помпея, Красе получил возможность с выгодой для себя «позабавиться» с налоговым кодексом, а Цезарь принялся разыскивать провинцию для проконсульского командования. Он остановился на наместничестве сразу в двух провинциях, балканском Иллирике и расположенной непосредственно на северной границе Италии Галлии Тогате, или «Тогоносной Галлии». Единственным утешением для сенаторов, озабоченных присутствием трех легионов Цезаря практически на самом пороге Рима, служило то, что ни та, ни другая провинция не являлись подходящим объектом для ярких завоеваний. А потом, весной, Метелл Целер пал жертвой своей болезни, и Цезарь получил возможность наложить лапу на третью провинцию — ибо смерть Метелла не просто устраняла «занозу» в боку Помпея, но и оставляла Трансальпийскую Галлию, расположенную по ту сторону Альп, без наместника. К тому же провинции этой угрожали многочисленные варвары, и Цезарь ухватился за нее. Срок: командования его во всех трех провинциях был назначен ошеломляющий — пять лет. По сути дела, новому проконсулу было обещано роскошное пиршество славы.

Решение это особенно огорчило Катона. Разрозненные обломки составленной им коалиции были не в силах противодействовать его принятию. Когда ненависть к Помпею в последний раз заставила Лукулла высунуться из своей норы, Цезарь отнесся к нему с такой жестокой враждебностью, что Лукулл не выдержал и молил о милосердии на коленях. То, что столь великий и надменный человек унизил себя до такой степени, потрясло всех: быть может, в слезах, пролитых Лукуллом перед Цезарем, следует видеть ранний симптом старческого слабоумия, которое свело его в могилу уже через два года. Если так, помрачение ума Лукулла должно было показаться Катону мрачным предзнаменованием ослабления Республики. Сам он решительно не хотел покоряться этой болезни.