Чужой среди своих 2 - Василий Сергеевич Панфилов

… и я подумал внезапно, что как же много я не знаю о родителях!

А они тем временем, переглядываясь и дополняя друг друга, без лишних слов начали классический допрос, мягко, но настойчиво выспрашивая меня о ГУМе, как два следователя. Я и раньше вроде бы не скрывал ничего, не считая, быть может, каких-то отчасти интимных, а отчасти неловких вещей, вроде шуточек «с подтекстом» от молоденьких продавщиц, или наблюдений, кто, с кем и когда уединяется в подсобке.

Несколько минут спустя я понял, что в памяти моей всплывают подробности, давно и напрочь, казалось бы, забытые, и которые я считал совершенно несущественными.

— Что значит, опыт, — пробормотал я после очередного выворачивания наизнанку моего сознания, — пусть даже и с другой стороны!

Снова переглянувшись, они как-то одинаково усмехнулись, и расспрос, он же допрос, продолжился. На свет божий всё лезла и лезла новая информация, и я сам диву давался — как же много я, оказывается, знаю…

… кто с кем спит… и к кому приходит за своим «пайком» участковый.

Кто из продавцов «в деле» как полноценный соучастник, а кто, вернее всего, просто закрывает глаза в обмен на жирный приварок к зарплате.

… крутящиеся вокруг КГБшники со своими играми, менты помимо участкового и прочая, ещё не опознанная братия, ведущая свои игры в этом гадючнике.

«А ведь недавно, — мелькнула мысль, — работой мечты казалось! С-сука…»

Запах горелой бумаги почти не заметен, доллары жгли по одной бумажке, пуская дым в окно и растирая вонючий пепел, развеивая потом на ветру. Несколько минут всего, а натерпелись такого! Всё казалось, что вот-вот, прямо сейчас, вломятся в комнату… но обошлось. Пока.

Голова идёт кругом, а ноги ватные, слабые… и кто бы знал, как мне хочется напиться до потери сознания, или уехать, куда глаза глядят, сунув рубль проводнице в плацкартном вагоне. Будто нашёптывает кто-то — давай! Спустись этажом ниже, зайди в квартиру, где всех уже знаешь, и, наговорив какой-нибудь ерунды, просто выйди в окно, а там — куда глаза глядят!

В голове, в такт биению сердца, колокольным пасхальным перезвоном пульсируют сосуды, и кажется, что или они вот-вот разорвутся, или я прямо сейчас потеряю сознание. Страшно… а подростковая эмоциональность и без того непростую ситуацию разгоняет кратно, если не на порядок. Думается с трудом, через силу… и исключительно в одну сторону.

Игры с валютой в СССР, это почти всегда спецслужбы. Даже если даже взять за аксиому, что это самодеятельность кого-то в руководстве ГУМа, не санкционированная кураторами из КГБ даже негласно, то позже всё равно всплывёт кто-то, с красными корочками и немигающими, змеиными глазами рептилоида.

А если санкционировано? Вдруг?! Официально советские органы не работают с несовершеннолетними…

… и я в этом почти уверен. Во всяком случае, о защите детства в СССР кричат на всех углах и из каждого утюга! Но декларируемое и действительное в СССР далеко не всегда тождественно…

… и всегда есть внутренние распоряжения, служебная необходимость и самое банальное, что только может быть — в разработке, официально, мои родители. Собственно, эта версия более чем вероятна, ведь бабушкин архив, существует он или нет, интересен очень серьёзным людям, кто бы они ни были.

Полагаю, не так уж важно, существует ли этот архив и существовал ли когда-то. Он МОЖЕТ существовать, и тогда… ах, какой там может быть компромат!

Опять же, неважно на кого и какой, важно то, что он, компромат, может быть, и он МОЖЕТ изменить существующий баланс.

Если предположить, что всё происходящее только часть какой-то Игры, в которой наша семья всего лишь пешки, легче от этого почему-то не становится. Пешками, при необходимости, легко жертвуют.

Вряд ли за нами следит сейчас наружка, вооружённая лучшей на это время шпионской техникой, и даже если всё очень серьёзно, птицы мы не того полёта, чтобы тратить на нас такие ресурсы. Не вижу в этом ни малейшей необходимости, по крайней мере — сейчас. Вернее всего, кому-то из грузчиков просто велено подойти к кому-то из непосредственных руководителей и сказать, что Савелов вышел…

… но всё может быть, и может, черт подери, действительно — всё!

Мама бледно улыбается, стараясь не показывать волнения, но мелкий тремор руки, вцепившейся в подлокотник дивана, выдаёт её с головой. Отец внешне невозмутим, как индейский воин, или вернее даже, как кирпич, но — перебарщивает, забывая не только мигать, но и иногда — дышать.

Если бы у нас было время, и мы были бы уверены, что оно, это самое время, есть, наверное, мы придумали бы что-нибудь получше. А пока, в условиях надвигающегося апокалипсиса — вот так!

Зашнуровав кеды, улыбаюсь родителям, и, чувствуя, что получился какой-то жалкий оскал, выскакиваю в коридор, и через несколько секунд, хлопнув дверью, ссыпаюсь по лестнице, перепрыгивая через потёк свежей мочи. В голове — Пасхальная Неделя, и мозг, кажется, перегрет до предела.

Перебегаю дорогу, мельком глядя по сторонам, и всё увиденное отпечатывается в памяти с фотографической точностью, и быть может — навсегда. Номер проезжающего автомобиля, взлетевший голубь, подозрительный стеклянный блеск в полусотне метров, сстулившийся прохожий с костылём, перекосившийся на правый бок…

… и мои, мать их коллеги, среди которых наверняка есть та самая сука!

«Хорошо, что не нужно изображать спокойствие», — мелькает мысль, пока я здороваюсь с мужиками, спешной скороговоркой вываливая на них всё, что я думаю о гостях, рубашечках, и необходимости изображать пай-мальчика, развлекая скучающих тёток, до которых лично мне нет никакого дела!

— … за целый день — вот так вот! — бью себя ребром ладони по горлу, и тут же, без перехода:

— Дай папироску, дядь Паш!

— Да мне-то не жалко, племянничек! — весело хмыкает толстопузый водила, доставая из кармана чуть смятую пачку, — но родители не заругают?

— А-а, чёрт… — суетливо оглядываюсь на окно комнаты, выходящей как раз на задворки магазина, но тут же нахожу выход, — за машину спрячусь!

Получив папиросу и коробок спичек, трясущимися руками ломаю несколько штук, прежде чем удалось прикурить. Затянувшись неглубоко, пережидаю лёгкое головокружение, знакомое каждому, кто давно не курил, и, уже не столь нервно, рассказываю о, мать их, гостях!

— Конвейер… — сплёвываю на асфальт тягучую слюну, — одних выпроводили, другие уже в дверях.

— Эт у тебя праздник колхозной лошади был сегодня! — хохотнул добродушный пожилой грузчик Василич, поглаживая лысину, — Голова в цветах, а жопа в мыле!

— Ну да… похоже, — соглашаюсь с ним и делаю затяжку, привалившись спиной к фургону.

— А с чего эт? — интересуется водила, — День рождения у родительницы?

— Да нет… —