Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

его из руки в руку, чтобы оно округлилось. Кладет на дощечку, чуть придавливает ладонью, проводит вилкой по краям… Готово! Мама осторожно собирает с пальцев прилипшие комочки, как ювелир песчинки золота.

А хлеб поднимается в духовке, корка его румянится, запах разносится по комнате. Вот мама вынула его и перебрасывает в руках — теперь трудно отличить цвет хлебной корки от ее пылающих щек.

— Готов! — она ударяет испеченным хлебом о колено, пар, будто вулкан, пышет ей в лицо. Мы, дети, стоим вокруг, чтобы получить из маминых рук горячие ароматные ломти.

А я передаю сейчас подругам пышные куски не успевшего зачерстветь в дороге хлеба…

Когда я пошла в кухню поставить чайник, Омардада последовал за мной. Он долго не мог понять, как можно готовить без кизяка и дров, любовался газовой плитой, проводил ладонью по кафельным плиткам. Я сбегала в комнату, а когда вернулась, Омардада стоял, опершись спиной о кухонный шкаф, и держал в руке кусок черствого хлеба.

— Патимат! — заговорил он возмущенно. — Как это вы бросаете недоеденным хлеб! Что, здесь вас не научили ценить его? Или в городе не понимают, что значит труд пахаря? Если бы понимали, не валялись бы эти раскрошенные сухие куски!

— Иногда хлеб остается, Омардада…

— Надо кормить кур или отдавать коровам…

— Нет у нас, Омардада, ни кур, ни коров.

— Плохо, дочка, плохо! — качая головой, вздыхал Омардада.

Клава и Люба пошли спать к подругам, Омардада остался ночевать в общежитии. Мы долго говорили о наших близких; Омардада рассказал мне все новости аула, а ложась спать, сообщил, что собирается утром идти в Мавзолей. Я решила пойти с ним вместе, тем более что завтра воскресенье и лекций у нас не будет.

Я проснулась рано, но Омардада был уже одет и ходил из угла в угол. Он не мог понять, как это можно не встать вместе с солнцем!

— Подожди, Омардада, надо позавтракать!

— Я боюсь, что опоздаем, дочка. Говорят, что в Мавзолей всегда большие очереди…

Все-таки поесть я его уговорила, но никак не могла упросить, чтобы он не брал с собою бурки.

— Не помешает она, доченька. Бурка в пути — это шалаш.

Так и шагал он по Москве, несмотря на жару, в высокой лохматой папахе, с тяжелой буркой под мышкой. Время от времени он взмахивал свободной рукой и восклицал:

— Машаллах! Если бы я умер, не увидев всего этого, считай, зря бы жил на земле, доченька!

— А куда ты денешь свою бурку, Омардада? Ведь тебя с нею в Мавзолей не пустят.

— Оставлю здесь! — И Омардада положил свою ношу прямо на ступеньки. К счастью, никто из окружающих нас людей не выразил удивления по поводу этого необычного поступка.

Задумчиво спускаясь по ступенькам, Омардада снял папаху. Губы его что-то шептали. Он был взволнован и, как всегда в таких случаях, часто моргал.

Поклонившись гробу, Омардада остановился как вкопанный.

Я тихонько потянула его за руку. Омардада резко выдернул руку и так и стоял, широко расставив ноги. Женщина, стоявшая за ним, легонько подтолкнула старика в спину… Омардада с явной неохотой тронулся с места. Подойдя к своей бурке, он молча сел на нее, вытащил из кармана кисет, насыпал табаку на бумажку.

— Что же вы мне и постоять не дали? Не насмотрелся я вволю, — сказал он обиженно.

— Все хотят, Омардада. Ты же сам видел, сколько народу и перед нами и позади нас.

— А ты ведь сюда каждый день можешь ходить, — сказал он завистливо.

Не успела я ему ответить, как раздался бой кремлевских курантов. Омардада оглянулся вокруг.

— Это часы, — сказала я, показав на башню.

Омардада, широко расставив ноги, приложил козырьком ко лбу ладонь.

— Машаллах! Машаллах! Как жаль, что я не взял с собой Халун, — повторил он несколько раз. Потом снова сел, взял меня за руку. — Знаешь, Патимат, тебя тогда еще не было, один год мы очень бедствовали. Нечего было есть, нечего на себя надеть. До того доходило, что, когда женщины шли за водой, глашатай с крыши объявлял, чтобы мужчины не выходили из домов — такие на бедняжках были лохмотья… И по приказу Ленина нам в аул привезли и еду и одежду. А иначе бы погибли. С тех пор я все мечтал увидеть его…

— Мы еще раз придем сюда!

— Конечно, доченька!

— А теперь, Омардада, поедем на выставку. Селим, наверное, давно уже нас ждет.

— Лахавлавала! — Омардада встал и взял под мышку бурку.

Восторгам Омардады не было предела. Еще у входа, прищурив один глаз, он долго смотрел на женщину, держащую над головой сноп пшеницы.

Вот здесь ценят труд пахаря! Хлеб — основа жизни, здесь понимают это.

Целый день ходили мы по выставке от одного павильона к другому. И прежде всего Омардада подходил к пшенице, брал зерна в ладонь, пробовал зубами. Он заставлял меня задавать вопросы тем, кто показывал плоды своего труда. «Какая у них земля? Когда они сеют? Чем молотят?»

Когда мы дошли до уголка нашей республики, Омардада сам начал все объяснять посетителям… Я еле успевала переводить.

…Он пробыл в Москве десять дней. Уезжал очень довольный, увозя множество подарков Халун, Нажабат, Асият, маме. На прощание сказал:

— Если мне суждено еще жить, я приеду снова вместе с Халун, пусть и она посмотрит все эти чудеса.

VI

В словах ты меня называешь порой

Высокой горой, недоступной горой.

Спасибо. Приятна твоя похвала.

Но нет недоступной горы для орла.

И как бы гора ни была высока,

Орел залетел бы за облака.

Гнездо себе свил бы и счастье обрел —

Когда бы он был настоящий орел.

* * *

У меча один закон:

Коль остер, так рубит он.

(Пословица)

Не знаю, что ждет меня впереди, но, если меня сейчас спросят, какие годы были самыми счастливыми в моей жизни, я, не задумываясь, отвечу: пять лет учения в Тимирязевской академии.

Москва! Сколько неизвестного она мне открыла!

Первый курс. Самое простое событие представлялось мне чудом. Мои глаза видели только солнце, цветы, они не замечали ни туч, ни колючек. Сколькими сокровищами в первый же год одарила меня Москва.

Второй курс… Я на все смотрела спокойнее, стремясь во всем разобраться, глубже понять увиденное и услышанное. Меньше удивлялась, старалась быть рассудительнее и умнее.

Третий курс! Третий курс — это путеводная звезда всей моей жизни. В этот год передо мною распахнулись ворота счастья!