Перед разгромом - Н. Северин

В пани Дуклановой прелат имел драгоценную помощницу. Эта женщина с бурным таинственным прошлым, которой при жизни ее мужа никто здесь не знал и которая продолжала сторониться всех, после того как поселилась у Чарторыских, умела вкрадываться в душу и сделаться необходимой тем, кому ей было нужно, не употребляя для этого ни самоунижения, ни лести и не платя откровенностью за откровенность. О своем прошлом она никогда не обмолвилась ни словом, так что сама супруга князя Адама ничего не знала о ней, кроме того, что написал о ней в своем предсмертном письме к ней верный Дуклан, умоляя свою госпожу за верную его службу не оставить покровительством и лаской его вдовы и прибавил: «Смею уверить светлейшую многоможную пани, что она и Вашей милости и всей Вашей фамилии будет такой же верной слугой, каким я был… Положиться на нее можно: она умна, ценит ласку и умеет молчать».

Эту рекомендацию Дукланова оправдала вполне: ей во всем можно было довериться, и она все понимала. Она снискала доверие не только всей «фамилии», но также и всех друзей последней. Во время своего увлечения Изабеллой король познакомился с ее старшей резидентной и продолжал оказывать ей внимание, при всякой встрече останавливаясь, чтобы узнать о ее здоровье и прибавить к этому несколько любезных слов; не меньшим уважением пользовалась пани Дукланова и со стороны русского посла. Все знали ее, как особу весьма влиятельную, но так как своим влиянием она никогда не пользовалась ни для себя, ни для других, то никто к ней с просьбами не обращался. Ловко сумела она и в этом отношении оградить себя от посягательства на самостоятельность, которой, по-видимому, дорожила больше жизни.

По тому, как поторопилась она встретить прелата Фаста, когда он в неурочный час приехал навестить свою духовную дочь, и как медленно проходила она с ним по покоям, ведущим к уборной своей госпожи, по временам подолгу останавливаясь, чтобы высказать то, что, по ее мнению, нужно было знать ему до встречи с княгиней Изабеллой, а также по тому, с каким вниманием он слушал ее, можно было заключить о важности происходившей беседы.

В коротких словах передала она прелату о новости, слышанной накануне княгиней от русского посла, а именно о том, что в лагере патриотов появился изменник и что Репнин подозревает о существовании заговора против короля.

— Он расспрашивал княгиню? — спросил прелат.

— Нет. Он сказал только в общих чертах и, как ей показалось, в виде предостережения, выразил сожаление, что эти люди сами лезут в петлю, не понимая, что делают.

— Имен не называл?

— Ни одного.

— А что слышно из Киева?

— Отец Марек имеет большой успех: хлопы начинают волноваться, и уже произошло несколько стычек с православными. Под самым Киевом, в селе Малявине, москали поколотили наших. Там живет та старая помещица, о которой я уже не раз говорила вашей всевелебности, ярая ненавистница и гонительница католиков. Чтобы поступить к ней в услужение или даже получить работу в ее экономии, надо быть православным. Она лучше сгноит весь хлеб в поле, чем даст убрать его полякам. В последнее время она стала особенно свирепствовать; по всему видно, что она прослышала о требованиях, которые русский посол намерен предъявить на конфедерации.

— Это прабабка Аратова?

— Да, прабабка того самого, что змеей вполз в королевский дворец и сводит с последнего ума Понятовского разорительными затеями.

— О его новой страсти ничего нового не слыхать?

— Весь город говорит. У короля из-за этой незнакомки вышла бурная сцена с Грабовской, и, говорят, княжна Сапега с утра до вечера плачет.

— А наша княгиня, наверное, смеется? — усмехнулся прелат.

— Нашей можно смеяться: после нее их сменилось такое множество, что уже и счет потеряли. Но последняя тем опасна, что долго заставляет искать себя, и, как русская, будет, разумеется, поддерживать своих соотечественников.

— Но разве верно, что она русская?

— Все в этом убеждены.

— Княгиня Изабелла была у жены киевского воеводы. Что говорят об этом визите?

— Говорят, что она всех там очаровала, а в особенности пани Анну. Вбежала к Потоцкой, как к родной, опустилась перед нею на колени и, целуя ее руки, заявила, что любит ее, как мать, и что эта минута — счастливейшая в ее жизни. Потом она захотела видеть детей, каждому из них сказала несколько милых слов и так искренне восхищалась красотою и умом Щенсного, что пани Анна совсем расчувствовалась и, обнимая нашу княгиню, сказала, что считает потерянным то время, когда не знала ее. Я была там, и графиня обошлась со мною очень приветливо. Расставаясь она сказала, что раньше будущей недели отдать нам визит не может, потому что хочет поберечь себя для вечера у краковского кастеляна, на котором надеется встретиться и со старой княгиней Адамовой.

Они входили в маленькую гостиную перед будуаром, за которым находилась большая уборная, и прелат прервал свою спутницу, чтобы спросить, не знает ли одна, для чего именно ее госпоже понадобилось видеть его.

Пани Дукланова печально вздохнула.

— Все то же самое: мучится сомнениями насчет чувств князя. Уверяет, что его любовь начинает пугать ее и что так глубоко любить может только русский…

— И, кажется, пани Дукланова согласна с нею? — с тонкой усмешкой заметил прелат, останавливая пристальный взгляд на своей собеседнице.

Она вспыхнула от смущения под этим взглядом, но, тотчас же оправившись, продолжала начатую речь, не отвечая на лукавый намек.

— Требованиям Репнина не предвидится конца, и наша княгиня опасается какой-нибудь экстравагантной выходки с его стороны, вызова ее супруга на дуэль или чего-нибудь еще хуже. Князь уже не скрывает своего желания, чтобы она все и всех бросила, чтобы принадлежать ему одному, и она начинает чувствовать себя бессильной рассеять его с каждым днем возрастающую ревность и подозрительность. Он следит за каждым ее шагом, она должна писать ему каждый вечер и давать ему отчет во всем: кого она видела, что слышала, что думала, что делала.

— Если он верит ей, то это хорошо, — заметил прелат.

— А я скажу вам, что для людей, не посвященных, как я, в тайну ее сердца, просто непонятно, как выдерживает она такое тиранство.

— Если она сделается королевой, тогда ее отношение к русскому послу силою обстоятельств изменится, — заметил прелат.

— А мне кажется, что любовь Репнина ей дороже короны! — подхватила наперсница княгини Изабеллы и хотела еще что-то прибавить, но ее слушатель приложил палец к губам, и слова, рвавшиеся у нее с языка, остались невыговоренными.

Предшествовавший им гайдук растворил дверь в уборную, где при ярком освещении, перед зеркалом на роскошно разубранном туалетном столе, сидела в кружевном пеньюаре княгиня Изабелла, окруженная резидентками, горничными и дворскими девицами, помогавшими французу-парикмахеру убирать ей волосы.

— Просите его всевелебность пожаловать сюда, — ответила она на доклад гайдука о приезде прелата.

По ее знаку все присутствующие удалились, и, когда пани Дукланова ввела прелата в обширный покой с богато расписанным потолком и с парижской обстановкой, кроме хозяйки, тут никого не было.

В описываемую эпоху княгиня Изабелла была еще очень молода и в полном смысле слова обаятельна. Непринужденная грация в движениях, очаровательность улыбки, выражение чудных больших глаз и тонкое изящество гибкой, прелестно сложенной фигуры заставляли не только забывать неправильность чересчур длинного овала лица и следы оспы на тонкой коже, но и находить княгиню очаровательнее всех красавиц Польши. Голос у нее был звучный и вкрадчивый, и, одаренная большим чисто женским умом, она обладала даром находить в данную минуту именно такие слова и выражения, которые проникали в душу слушателя, располагая его к любви, доверию и желанию быть ей приятным. Даже ее суховатый и мелочный супруг, давно охладевший к ее прелестям, не мог ни в чем отказать ей и подпадал под ее обаяние каждый раз, когда она находила это нужным.

Впоследствии эту замечательную женщину можно было встретить в самых разнообразных и интересных ролях житейской драмы, и, надо сознаться, ее репертуар был очень богат. Покорное орудие иезуитов и «фамилии» в молодости, она, очертя голову, бросалась из одной авантюры в другую, интригуя то с Россией, то с Пруссией, то с Австрией, то за одного претендента, то за другого, по веянию ветра из Рима или из Пулав. С летами она становилась самостоятельнее, но еще решительнее и предприимчивее, а по мере того как вкус к амурным похождениям остывал в ней, сфера ее политической деятельности расширялась, власть над мужем и над семьей упрочивалась, и вокруг нее стала группироваться сильная и безгранично преданная ей партия. Своего мужа она заставила поступать вопреки всем его желаниям, симпатиям и выгодам и служить ее целям, часто узко личным и не имеющим ничего общего ни с благом родины, ни со счастьем семьи. Не чужда ей была и мстительность: в 1787 году одним своим появлением «с угрюмым лицом» она расстроила старательно подготовленное общими друзьями примирение между ее мужем и королем. Легкомысленная очаровательница шестидесятых годов проделала это потому, что не забыла своей любовной ссоры с Понятовским и, двадцать лет спустя, сумела наичувствительнейшим образом доказать ему это.