Перед разгромом - Н. Северин

— У нас даже не слышно о том, чтобы получены были новые инструкции, — ответил аббатик. — А разве есть что-нибудь новое? — не утерпел он, чтобы не спросить.

Но его любопытство прелат не счел нужным удовлетворить: не отвечая на вопрос аббатика, он пожелал ему благополучно совершить свое путешествие в монастырь и удачно исполнить возложенную на него миссию.

— О, если бы все наши предприятия было так легко исполнить, как это! — воскликнул аббатик.

Это замечание было очень легкомысленно, и он убедился в этом по иронической усмешке, тронувшей тонкие губы его слушателя, но поправляться было уже поздно: прелат готовился сесть за работу, и гостю ничего больше не оставалось, как, краснея от досады и смущения, с низким поклоном удалиться.

XXI

В тот вечер у прелата Фаста перебывало еще несколько посетителей, и сам он куда-то ездил поздно ночью, что, однако, не помешало ему на следующий день подняться, как всегда, в пять часов утра и весь день проработать. Он получил много писем, со многими виделся, а вечером, часу в десятом, поехал во дворец молодых Чарторыских. Там встречать его выбежали на крыльцо с подобострастными поклонами дворские резиденты и гайдуки, под предводительством старшего маршала. В то время как почтенный гость поднимался по мраморным ступеням лестницы и входил в обширные сени, усердные приспешники успели предупредить о приезде прелата старшую резидентку, пани Дукланову, и она также поспешила навстречу руководителю совести прекрасной хозяйки дворца.

— Ваша пани, без сомнения, едет сегодня на бал к Любомирским? Но я ее долго не задержу, — произнес с приветливой улыбкой прелат, милостиво протягивая ей руку с освященным перстнем, к которому она поспешила прикоснуться губами, и следуя за лакеем, растворявшим перед ним двери в богато разубранные покои, через которые надо было пройти на половину княгини Изабеллы.

— О, ваша всевелебность никогда не может обеспокоить нашу пани! Я уверена, что она и от бала отказалась бы с удовольствием, чтобы иметь счастье беседовать с вами. Впрочем, времени на все хватит: раньше как через час, карету подавать не приказано.

— Тем лучше. Я хотел навестить ее завтра, но по непредвиденным обстоятельствам пришлось поспешить со свиданием.

Разговор происходил на итальянском языке, которым прекрасно владела пани Дукланова.

Это была женщина пожилая, но казавшаяся моложе своих лет, с бледным лицом и с большими темно-синими глазами, не утратившими еще молодого блеска и выразительности. Ее густые волосы были прикрыты черным испанским кружевом, спускавшимся в виде мантильи на плечи и на стройный стан. Платье из тяжелой черной шелковой ткани, без всяких украшений, кроме висевших у пояса четок из белого коралла в артистической золотой оправе, волочилось за нею длинным шлейфом, придавая всей ее фигуре величественный вид. Многие были убеждены, что она принадлежит к одному из тайных иезуитских орденов, которых в то время было особенно много в католических странах, а в особенности в Польше. У «фамилии» Чарторыских она пользовалась особенным доверием и почетом. Муж ее, один из усерднейших и вернейших клиентов князей Чарторыских, оказавший своим патронам множество услуг, перед смертью поручил свою жену супруге князя Адама Чарторыского, и когда Дукланова приехала по вызову последней из Пулавы, то в самое непродолжительное время завоевала сердца всех своих новых протекторов. Внушая им из года в год все больше и больше доверия и уважения, она была приставлена руководительницей к семнадцатилетней Изабелле, урожденной Флеминг, супруге Адама Казимира, старшего сына князя Адама.

Рассказывали, будто в первое время новобрачная чуждалась навязанной ей свекровью резидентки, но это недоверие длилось недолго: недаром пани Дукланова слыла умной и ловкой женщиной, опытной в интригах и владеющей даром привораживать сердца; она очень скоро приобрела доверие и дружбу молодой женщины, воображавшей себя несчастной и непонятой мужем, за которого ее выдали, не справляясь ни с ее вкусами, ни с желаниями.

Князь Адам Казимир Чарторыский, сын коронного маршала, не отвечал идеалу, о котором с юных лет мечтала его супруга. То было время сентиментальных любовных бредней, амурных авантюр и парения в экстравагантнейших эмпиреях воображения, вскормленного фантастическими произведениями таких авторов, как мадам де Скюдери, Радклиф и таких сочинений, как «Исповедь» Ж-Ж. Руссо, воспевающих страдания непонятых женщин, доблесть их избавителей от супружеского ига и блаженство незаконной любви.

Супруг этой экзальтированной семнадцатилетней особы неспособен был служить ей ни руководителем, ни опорой против светских соблазнов, которыми был усеян ее жизненный путь при тогдашней распущенности нравов и предприимчивости искусителей женской добродетели, дошедших в этом искусстве до виртуозности. Сам князь Адам Казимир был жертвой страсти к сильным ощущениям, и был воспитан с малых лет в мечтах сделаться героем блестящей авантюры, которая должна была увенчать честолюбивые замыслы «фамилии». Его растили и воспитывали претендентом на польский престол и ни перед чем не останавливались для достижения этой цели.

Он получил блестящее воспитание под руководством опытного и просвещенного педагога, иезуита де Моне, и, обладая в совершенстве всеми талантами светского кавалера, являлся, по свидетельству компетентного в этом деле современника, известного принца де Линя, «любезнейшим, остроумнейшим и обаятельнейшим кавалером в Европе».

К сожалению, сердце князя было сухо, а ум — узок. Не унаследовав ни политических способностей своего строптивого отца, ни холодной рассудительности своего дяди, девизу которого: «Mieux ne rien faire que fair des riens» [12], он слишком часто изменял, — князь Адам Казимир, тратясь свыше средств для поддержания положения кандидата на престол, успел расстроить свое собственное огромное состояние и запутал в неоплатных долгах приданое жены. И все это для того, чтобы потерпеть неудачу в своих честолюбивых замыслах! По настоянию русской императрицы, после смерти Августа III польским королем был избран Понятовский.

Вне себя от раздражения и досады, несчастный претендент поехал развлекаться от поражения за границу, где провел много лет во время ранней юности и где у него осталось множество друзей, веселых собутыльников и товарищей по великосветскому разврату.

Сопровождая его, супруга, развлекалась по-своему. Она давно мечтала о приятных и жутких приключениях, которым неминуемо должна была подвергнуться молодая иностранка, путешествовавшая не только инкогнито, но еще и в мужском платье. Такими приключениями изобиловали прочитанные ею романы, и она усердно принялась осуществлять свои мечты. Вскоре о ней заговорили в столицах цивилизованной Европы и при дворах, представлявших в то время центры всего модного и веселого. Ее романические выходки пришлись как нельзя больше по вкусу красавицам на берегах Тибра, Арно, Сены и Темзы, воспитанным в тех же мечтаниях и восторгавшихся отважностью дочери Севера, решившейся храбро выступить в борьбу с предрассудками и рутиной. Княгине Изабелле завидовали, о ней сплетничали, ее осуждали, но искали знакомства с нею. Однако предшествовавшая ей молва описывала ее так старательно, что при первой встрече с нею являлось разочарование. Никто не узнавал в далеко не красивой и застенчивой молодой женщине с довольно угловатыми манерами героини приписываемых ей романов, но при ближайшем знакомстве с нею ее находили обаятельной. Может быть, особенную прелесть придавала ей наивность, свойственная женщинам, выросшим в замкнутой семейной среде. Эту наивность княгиня Изабелла сохраняла всю свою жизнь, по крайней мере наружно, и это свойство составляло главную ее прелесть.

Отличалась она также от женщин своего общества пытливостью ума, живостью характера и порывами откровенности, а также очаровательной улыбкой, чудными выразительными глазами и восхитительной ножкой.

Лицам, ознакомившимся с перипетиями ее рано начавшейся жизни, следившим за возникновением и развязками ее бесчисленных страстных увлечений по ее собственным письмам и по отзывам многочисленных современников, ее наивность кажется кокетством, а чистосердечие — легкомыслием; но тем, с которыми она искусно разыгрывала любовные комедии, сама при этом увлекаясь до невозможности отличать правду от лжи, она должна была казаться очаровательной. Вполне понятно, что Изабелла кружила головы как старым, так и молодым, как представителям отживающей свой век европейской аристократии, так и «новым» людям, философам, революционерам и ученым, с которыми она с мужем поспешила познакомиться по приезде в Париж, где прожила много месяцев весело и пышно. Чарторыские из Парижа поехали в Англию, где их принимали с таким же радушием, как и везде, и где Изабеллу лечил от мигрени игрою на гармониуме знаменитый Вениамин Франклин, тоже, как видно, подпавший под обаяние очаровательной путешественницы.