Акамие. В сердце роза - Алекс Гарридо

— Еще неизвестно, — покачал головой Рукчи.

Но раньше, чем солнце снова достигло зенита, царя не стало.

— Это самая скорая смерть из всех, — сказал Рукчи. Но маленький Ханис умер еще скорее. Ханнар не отдавала его и носила на руках, укачивая, пела ему песни на своем языке — теперь только Атхафанама могла понимать их. Но Атхафанама сидела возле своего мужа и терпеливо ждала, когда смерть придет и за ней. Она просидела так весь день и всю ночь, иногда слыша медленные шаги и бормотание Ханнар, бродившей по дворцу с мертвым ребенком на руках. Заходил Илик, но не трогал царицу, только посмотрит и уйдет. А утром позвал ее ухаживать за Ханнар. Он справился бы и сам, но царицу нельзя было больше оставлять как есть.

— Отчего так тихо? — очнулась Атхафанама.

— Здесь нет живых, кроме нас и Ханнар.

— Разве больше не приносят больных?

— Некому приносить.

— Разве все умерли?

Илик махнул рукой куда-то вдаль. Атхафанама прислушалась. Где-то раздавалась музыка, пьяные крики.

— Пойдем, царица. Жена твоего брата мучается от жажды. А нам уже некому будет подать воды.

И вдвоем в полном смерти дворце они ухаживали за Ханнар, которая мучилась долго, очень долго, то приходя в себя, то снова погружаясь в горячий тяжкий бред. Она боролась. Перед смертью она слабо пошевелила рукой, и Атхафанама поняла, сплела с ее пальцами свои и наклонилась к самому ее лицу.

— Я носила дитя, — прошептала Ханнар. — И не знала.

Атхафанама не ощутила ревности и улыбнулась, свободной рукой погладила ее руку.

— Как же ты могла не знать?

— Я другая. У нас не так. А теперь я слышала его. Но он уже умер. Теперь я умру.

— Если успеем, мы похороним вас вместе с Ханисом, — сказала Атхафанама.

Ханнар покачала головой.

— Клянусь тебе, это не он.

И снова ушла в забытье, уже насовсем.

Обоих Ханисов они перенесли в усыпальницу аттанских царей, а Ханнар положили в доме Эртхиа рядом с Рутэ и Дар Ри Джанакиярой и их детьми. Двое умерли, не родившись.

— Это все, — сказала Атхафанама. — Больше от моего брата ничего не осталось. Что ты теперь будешь делать, Илик?

Рукчи пожал плечами.

— Думаю, я должен записать все, что я знаю о хассе. Если она даст мне время. Но на улицах еще есть живые, которым я успею помочь хотя бы глотком воды. Не знаю, царица. Прости мою дерзость, а что собираешься делать ты?

— Я? — Атхафанама вскинула голову. — Я вернусь в Дом Солнца, надену свои украшения и лучшие наряды и буду ждать рядом с царем. Ей не удастся застать меня врасплох. Я должна предстать перед моим мужем в достойном виде. И вот что… послушай… не знаю, какую предложить тебе награду.

— Какие теперь награды, царица? И на что они?

— И нет такой, что была бы достойна твоей службы.

— И жить-то осталось нам…

— Да…

— Я и то удивляюсь, что она медлит.

— Я пошла бы с тобой, но…

— Не надо тебе, царица, там пьяные и… как тебе удалось вырваться?

— Я могу переодеться мужчиной.

— Не надо, царица.

— Только будем ходить вдвоем. Я знаю, где у брата хранится оружие.

— Царица…

— Что?

— Ты хотела нарядиться для встречи с твоим мужем.

— Стыдно мне будет, когда он спросит, как я жила после его смерти. Я приду к нему с медной чашкой в руках.

О новой беде

Когда пришли черные вести, Атакир Элесчи запасся продовольствием как при осаде и закрыл ворота дома, как только услышал о первом умершем в городе. В доме было не продохнуть от курений, кованые решетки обшили досками, чтобы и ветер не залетал в сад, да вдоль забора установлены были курильницы. Никаких денег не пожалел купец, деньги новые наторгуются, прошла бы беда стороной. Все, что ни советовали врачи в Доме Солнца, все купец Элесчи готов был употребить во спасение остатка своей семьи, милой любимицы, доченьки, отцовой радости, первой невесты Аттана. Запер ее в доме, не велел выходить из девичьего покоя. Со слезными жалобами вымолила бедняжка разрешения поселиться у жены брата: что ж тут худого или опасного, если обе живут взаперти?

Сам купец не наведывался к дочери — мало ли, за домом присмотр нужен, слугам нельзя давать послабления. Потому они и ходят под чужой властью, что сами себе оказались хозяевами нерадивыми или неудачливыми. Без строгого присмотра и наставления дом не держится. И если бы среди слуг обнаружилась болезнь, как объяснил купцу не по возрасту сведущий Илик Рукчи, хозяин мог нечаянно перенести ее во внутренние покои. Зачем же? Девочка была упрятана за многими стенами, как ядрышко орешка, завернутого в шелковый платочек, в шкатулочке, а шкатулочка в ларчике, а ларчик в ларце, а ларец в сундук на запоре.

Атарика подурнела, лицо оплыло, ходила неловко, вразвалку. Нянька испугалась — ведь рано или поздно хозяин увидит, что с дочерью неладно. Такое не скрыть. И что тогда будет няньке за пособничество и сокрытие?

А если сказать хозяину, мол, недосмотрела, обвела вокруг пальца хитрая девчонка, тогда и спрос другой. Мало не будет, но все меньше.

И тогда нянька разорвала одежду, растрепала косы, исцарапала лицо, завыла, как по покойнице, и бросилась в ноги хозяину.

— Что? Что? — задохнулся, схватился за грудь Элесчи. — Атарика? Нет!

Нянька билась на земле, не переставая вопить. Насилу выговорила:

— Лучше бы ей умереть…

— Да говори же, проклятая, что случилось? — ужаснулся хозяин.

— Лучше бы у меня груди отсохли, чем выкормить такой позор моему господину, лучше бы я ее заспала, придавила во сне, лучше бы уронила на каменной лестнице! — теперь уже тише, не для лишних ушей, причитала нянька.

Минуту спустя Атакир Элесчи ворвался в покои невестки. Шуштэ с мужниной сестрой сидели рядышком, перед ними на полу разложены были мотки ниток и лоскуты тонкого хлопка, и они одинаково, стежок за стежком, вышивали пеленальные пояса, и одеты были одинаково, и одинаковы были отрешенные улыбки на их лицах, и одинаковой ношей лежали на коленях, топорща просторные платья, их животы.

Элесчи пошатнулся и припал плечом к косяку. Атарика увидела его и обмерла. Шуштэ встрепенулась, как зверица.

— Ах ты… — только и смог сказать Элесчи. Подошел к дочери и ударил ее по лицу. — Тварь, тварь! Лучше бы в степь тебя отослал бегать за баранами и доить кобыл. Последнему пастуху в жены бы отдал. А теперь — что? Идем. Ну!

Атарика дрожащими пальцами воткнула иглу в работу, свернула поясок, положила на колени Шуштэ. Тяжело поднялась, не глядя ни на кого, вышла из комнаты. Элесчи шагнул за ней. Но Шуштэ, вскочив, забежала вперед, опустилась на колени, обняла ноги его.