Эта больная любовь (ЛП) - Холл Джесси

Я насмехаюсь.

— Фигушки. Они потеряли контроль над ситуацией, отдав свои нужды в чужие руки.

Мои руки.

— Это ты верно подметил. Я бы с удовольствием взял одного из этих жирных ублюдков, показал бы ему, как мы работаем на улицах.

— А Сэйнт? Что-нибудь слышно о нем?

— Ничего. И я не могу этого понять. Предполагаю, что он просто играет в молчанку, чтобы пока не нагнетать обстановку. Так противоречиво с его стороны участвовать в этом, учитывая…

Я провел языком по зубам, покачал головой, вспоминая свою маленькую ситуацию с шантажом.

— Я имею в виду, что, похоже, они действительно настаивают на том, чтобы он занял пост епископа, что странно для человека его возраста, но им нужно, чтобы фамилия семьи окончательно укрепилась в церкви, если они надеются покорить горожан, и они готовы на все, чтобы это произошло.

— Все, ради чего работала эта семья. — Я насмехаюсь, в моем тоне звучит сарказм.

— Срок полномочий епископа подходит к концу, и он, похоже, не прочь поторопить процесс после самоубийства, — объясняет Нокс.

Самоубийство. Просто, блять, идеально.

— Какого самоубийства? — спрашиваю я, прикидываясь дурачком.

— Дьякона. Прости, думал, ты знаешь. Сначала они решили, что это убийство, потому что так выглядела сцена. Исповедальня была в полном беспорядке. Несколько выстрелов, ля-ля-ля. Но его Библия… — он делает паузу, наклоняясь внутрь. — В своей личной Библии он признался во всяких мерзостях. Там была написана правда, и все части соединились.

Я ухмыляюсь, как гребаный демон, под своей невозмутимой внешностью. Мои планы сработали безупречно. Годы сидения в камере с буйным воображением и общение с товарищами по заключению помогли мне в этом. За решеткой я узнал, как на самом деле устроен мир. Завел друзей, которые превратились в семью. Настоящую, мать ее, семью. А не в мусор, который течет по моим венам, придавая мне внешность.

— Но да, Сэйнт затаился, а Кэллуму надоело общаться с Аластором. Тот в панике. Скоро выборы, и если главный спонсор Аластора бросит его из-за этого дерьма, он рискует переизбраться. Он был здесь и спрашивал о Черепе.

Ублюдок слишком много знает.

— Я знал, что это случится. Это был лишь вопрос времени. Эти политики теряют голову, когда все вокруг начинает рушиться.

— Смотри в оба. Они прозревают, Эроу, — прямо говорит он, а затем смотрит на Брайони в углу. — Ты не можешь вечно оставаться человеком в маске.

Я впитываю это, мой разум бесконечно мечется. Он не ошибается. С помощью Аластора я оставался под прицелом, совершая его преступления, пока он защищал мою личность, мои секреты. Но если перечить ему, не выполняя своих обязательств, эта защита ослабевает.

— Просто… играй осторожно, — мягко говорит он, кладя руку мне на плечо.

Я отстраняюсь от его прикосновения.

— Отвали.

— Я серьезно, Эроу. Когда мужчины впадают в отчаяние, они совершают безумные поступки.

— Правда? — спрашиваю я с сарказмом.

Этот человек лучше других знает, до какого отчаяния может дойти человек. Особенно когда его загоняет в угол учреждение, призванное сломить его. Он видел это воочию, видел, как его друг стал гребаным киллером для врага, только чтобы стать ближе.

Он наклоняет голову, в его глазах появляется понимание, а затем предупреждение для друга, о котором он искренне заботится.

— Перестань нежничать, Нокс. Я видел, как ты отрезал парню язык.

— Я просто говорю… — он делает паузу, глядя на Брайони. — Любовь делает нас слабыми. Ослепляет нас. — Он проводит рукой, унизанной перстнями, по своей бритой, покрытой татуировками голове. — Я не хочу, чтобы ты оступился, даже на секунду, из-за этого.

— Во-первых, отвали. Во-вторых, что, черт возьми, сутенер из Детройта знает о любви?

Он смеется, хватаясь за свой оголенный живот под рубашкой на пуговицах, которая свободно болтается с момента его маленького рандеву.

— Эй, у всех нас есть свои пороки. Я любил нескольких, которых не должен был любить.

— Нескольких, — повторяю я с кивком. — Именно в этом проблема.

— Хотя я понимаю. У нее горячее сексуальное тело, — говорит он, облизывая губы и глядя на Брайони, которая играет с кончиками своих волос в кресле у угла.

Он оглядывается на меня, изучает мое лицо, следит за напряжением в моей шее. Неужели я настолько очевиден?

— И она молодая, — продолжает он, надавливая. — Тугая киска так и просится, чтобы ее уничтожили.

Он проводит губами по подбородку, потирая его, словно представляя это.

— Достаточно, — ворчу я себе под нос.

Знакомая ухмылка ослепляет его лицо. Этому ублюдку лучше даже не думать об этом.

— Эй, милая? — обращается он к ней, все еще глядя на меня с этой дерьмовой ухмылкой.

Пошел. Нахуй.

Брайони поднимает взгляд, откидывая волосы, и ее позвоночник мгновенно выпрямляется в кресле. Она непроизвольно поднимает грудь, и та вздымается и опускается, когда она нервно выдыхает.

— Тебе понравилось шоу? — спрашивает он, проходя мимо меня и направляясь к ней.

Я стискиваю зубы и поворачиваюсь, настороженно наблюдая за ним.

Он занимает место рядом с ней на диване, небрежно перекинув ногу через колено. Его рубашка распахнута, и она разглядывает его татуировки на животе, многие из которых он сделал сам, пока сидел в тюрьме. Брайони прикусывает нижнюю губу, выглядя совсем не невинной девственницей, за которую он ее принимает.

— Давай. Говори. Я знаю, что Череп любит, чтобы его женщины молчали и были в масках, но ты можешь говорить здесь, передо мной.

Мудак.

Она сглатывает, ошеломленная его комментарием, а ее глаза вопросительно смотрят на мои.

— Да. Просто… я не знаю… — она снова нервно крутит волосы между пальцами.

Он осторожно берет ее за руку и тянет к себе на колени, заставляя меня раздуть ноздри.

— Продолжай, — говорит он ласково, как будто знает, что означает это слово. — Все в порядке. Расскажи мне.

Брайони вздыхает, и я смотрю на нее, ловя каждое ее слово.

— Я имею в виду, мне понравился… секс втроем? Разве это не так называется? — невинно спрашивает она.

Темная улыбка растягивается на губах Нокса, наслаждающегося ее чистотой.

— Да. Да, именно так.

— Для меня это было в новинку. Я никогда не видела ничего подобного.

— Тебе достаточно любопытно, чтобы попробовать? Может, привести сюда одну из наших девушек, и мы попробуем? Покажем тебе, как это может быть весело. А может… — он наклонился ближе и провел пальцем по ее лицу, — я посмотрю, какие идеи ты сможешь придумать сама?

Она хихикает, когда румянец заливает ее щеки. Ее подбородок уткнулся в плечо, а ресницы затрепетали. Она что, издевается над ним?

— Что заставляет твои трусики мокнуть, милая?

Я хрустнул костяшками пальцев, а затем подбородком провел по шее.

— Эм, я не знаю. Может… что-то более ограничивающее? — она невинно пожимает плечами.

— Ограничивающее? — его бровь приподнимается, а в глазах пляшет волнение.

— Да, например, ограничители? Веревки. Цепи. Наручники? Мне кажется, это может быть забавно. Не иметь контроля над тем, что кто-то с тобой делает. Позволить их воображению разгуляться.

Он удовлетворенно стонет, кивая, когда его пальцы проходят от ее плеча вниз по руке.

— Продолжай.

Выпотрошу его. От шеи до яиц.

— Чтобы кто-то мог сковать твои запястья наручниками за спиной и брать тебя, как ему вздумается. Использовать тебя в своих интересах и заставить умолять об освобождении. Я бы так и сделала.

Его глаза слегка расширяются, и в его выражении появляется самый жаждущий взгляд, который я когда-либо видела. Этот ублюдок даже не может закрыть рот.

— Мне нравится, как ты мыслишь, — говорит он, глядя на нее и кивая.

Он даже не моргнул. Лучше бы он, блять, моргнул.

— Да, но я даже не знаю, с чего начать, — смущенно говорит она, а потом снова прикусывает губу.