Н.С. Хрущев - Владимир Шевелев

Что же касается сталинской эпохи, то она была еще близка; раны, оставленные бессудными репрессиями, и миллионы жертв взывали к совести и душевному пробуждению. Хрущев, ведя свой натиск на фигуру Сталина, стремился также вытравить из сознания и психологии людей дух сталинского тоталитаризма. В этом смысле эмоциональный взрыв Хрущева и душевный порыв демократических слоев интеллигенции совпадали.

«Истинно исторические перевороты не те, которые поражают нас своим величием и силой, — пишет Г. Лебон. — Единственно важные перемены, из которых вытекает обновление цивилизаций, совершаются в идеях, понятиях и верованиях. Крупные исторические события являются лишь видимыми следствиями невидимых перемен в мысли людей». В этом смысле 1956–1961 годы стали, несомненно, переломными в историческом процессе отхода от пут тоталитарного существования. Несмотря на то, что сохранялось мощное противодействие десталинизации как в высших эшелонах власти, так и на уровне повседневного сознания, процесс этот остановить уже было невозможно. Изменения в умах и мышлении, переворот в интеллектуальной жизни, ростки свободомыслия, ожидания демократических перемен — все это рождалось на волне критики Сталина и сталинизма. Недаром, обращаясь к Хрущеву, писатель Василий Гроссман пророчески утверждал:

«Вы на XXII съезде партии безоговорочно осудили кровавые беззакония и жестокости, которые были совершены Сталиным. Сила и смелость, с которой вы сделали это, дают все основания думать, что нормы нашей демократии будут расти так же, как выросли со времен разрухи, сопутствовавшей гражданской войне, нормы производства стали, угля, электричества. Ведь в росте демократии и свободы еще больше, чем в росте производства и потребления, существо нового человеческого общества. Вне беспрерывного роста норм свободы и демократии новое общество мне кажется немыслимым».

Конечно, тогдашняя эпоха и сама личность Хрущева накладывали свой отпечаток на процесс десталинизации, предопределяя его непоследовательность и ограниченность. Утверждалось, что причины культа личности никак не обусловлены природой советского общественно-политического строя. Нигде не говорилось об ответственности партии, ЦК, Политбюро за установление режима единоличной диктатуры Сталина. Ни в выступлениях на съезде, ни в партийных документах Сталина так и не решились назвать преступником. У самого Хрущева подобное определение в отношении Сталина появляется только в мемуарах.

По итогам работы съезда был заметно обновлен состав высшего руководства. В Центральном Комитете партии заменили шестьдесят процентов членов. Произошли перемены и в составе Президиума. Вместо А. Аристова, Н. Игнатова и Е. Фурцевой членами Президиума стали Г. Воронов и, позднее, А. Кириленко. В свою очередь, в состав Секретариата народу с Хрущевым, Козловым и Сусловым вошли Демичев, Шелепин, Ильичев и Пономарев. Позднее секретарем ЦК становится Ю. Андропов.

После XXII съезда стали устранять приметы почитания Сталина: переименовываются города, площади, улицы, заводы, колхозы, носившие имя бывшего вождя. В связи с тем, что на съезде не раз звучали требования исключить из партии членов «антипартийной группы», Хрущев настоял на выполнении этого пожелания. Все они — Маленков, Молотов, Каганович, Шепилов — в конце 1961 года были исключены из рядов КПСС.

Д. Шепилов вспоминает, как после тяжелой болезни и операции он вернулся из Киргизии в Москву и стал работать в Главархиве при Совмине СССР. Вскоре после XXII съезда секретарю парторганизации архива позвонил Ильичев и сказал:

— Сегодня у вас партсобрание? Исключите Шепилова из партии!

— За что? Мы не имеем к нему никаких претензий, тем более, он сейчас болен и лежит дома.

— Выполняйте указание ЦК, — заявил Ильичев.

Затем по указанию Ильичева Шепилов был лишен и звания члена-корреспондента АН СССР.

Каганович, выйдя на пенсию, вернулся в Москву и состоял на партийном учете в одном из НИИ. В конце 1961 года по указанию из ЦК он был исключен из партии. 23 мая 1962 года бюро МГК утвердило это решение. Судя по стенограмме, на этом заседании в адрес Кагановича было высказано немало обвинений и упреков. Тот пытался защищаться:

— Нельзя смотреть глазами 1962 года на события 1937 года, когда Гитлер пришел к власти, фашизм у власти был в Германии, готовилась война, когда все империалистические страны засылали к нам шпионов и диверсантов.

В конце концов Каганович вынужден был признать: «Массовые расстрелы — да, такое излишество было». Но не более. Закрывая заседание, первый секретарь МГК П. Демичев сказал:

— Мы не отрицаем: что-то вы сделали и полезного для партии, но поставьте на чашу и взвесьте то положительное, что вы сделали, и то отрицательное, преступное перед партией и народом, и вы у видите, куда пойдет стрелка. Вы не поняли, вернее, не хотите понять и дать партийную оценку своим преступлениям.

Глава 16

Кубинский кризис

Только невежда в области марксизма-ленинизма может действовать безрассудно, по принципу, что уж если умереть, так красиво. Это — психология самоубийцы.

Осенью 1962 года в ходе острого столкновения политической воли, властных амбиций и догматизма трех лидеров — Фиделя Кастро, Джона Кеннеди и Никиты Хрущева — мир оказался на грани ядерного самоуничтожения. Кубинский кризис был кризисом доверия. Самое удивительное заключается в том, что этот конфликт возник чуть ли не на пустом месте: первоначально ни США, ни Советский Союз никаких особых интересов на «Острове свободы» не имели и больших планов не строили. Узел кубинского конфликта завязывался постепенно, почти незаметно, самотеком, в нем большую роль играли случайность и обычная человеческая глупость.

На Кубе 1 января 1959 года был свергнут проамериканский диктаторский режим Батисты. Для Латинской Америки, где перевороты и смена власти происходили чуть ли не ежегодно, — событие заурядное, и тогда на него ни США, ни Советский Союз почти никакого внимания не обратили. Правда, Москва уже вскоре признала правительство Фиделя Кастро. Но дальше дело не пошло, тем более, что Кастро тогда отнюдь не питал симпатий к СССР и социализму.

Первоначально Кастро, нуждаясь в помощи и в поддержке, сделал ставку на Вашингтон. Весной 1959 года он прибыл в США, где встретился с вице-президентом Никсоном и госсекретарем Гертером. Последний так потом говорил Эйзенхауэру о Кастро:

— Он очень похож на ребенка. Очень неопытен, озадачен и сбит с толку возникшими практическими трудностями.