Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

— О мою гордость? Я не понимаю.

— Разве ты не знаешь, что ее высочество сама хотела дать приданое невесте своего сына, но что этот проект не решились тебе представить, так как дать приданое должен был бы ты, но твой министр финансов…

— Бауман фон Брандт, — процедил Альфред сквозь зубы. — Но дни его господства уже прошли. Об этом он мне ничего не говорил.

Герцог быстро поднялся со скамьи и беспокойно принялся ходить по узким дорожкам между кустами роз.

— Об этом он мне не говорил. Он не сказал мне, что здесь дело идет о тебе и о твоей любви. Речь была только о неслыханных притязаниях твоего отца на герцогскую шкатулку для погашения его долгов. Вот как меня обманывают. Но Галлерер поправит дело, положись на меня. Я сам напишу кронпринцу Карлу и его родителям. Я возобновлю прерванные переговоры. Это я тебе обещаю, Матильда. Клянусь золотым рогом, который я тебе дал и который я услышал.

— Благодарю, благодарю тебя.

Она схватила руку Альфреда, робко поднесла эту тонкую, бледную руку к своим губам и поцеловала ее с таким чувством, с каким целуют крест Спасителя.

Альфред почувствовал это.

— Итак, ты сделаешь это? — спросила она.

— Сделаю, клянусь моим герцогским словом.

И вдруг его охватил ужас.

Разве он не давал подобную же клятву маэстро? «Я построю этот храм, — прозвучало в его ушах, — хотя бы Кронбург»…

Но к семейным делам герцогской семьи эти кронбуржцы, к счастью, не имеют никакого отношения.

— У меня есть еще одна просьба, — продолжала Матильда, ободренная его милостивым отношением.

— Еще просьба?

— Да, от имени моего отца, но не по его поручению.

— Твой отец, князь Филипп, оскорбил память сестры матери женитьбой на авантюристке. Мой отец удалил его от двора, а этот прогнанный мною министр на свой страх, без моего согласия, вернул его в Кронбург.

— Я знаю все это! Но ваша покойная мать не считала за унижение воспитывать детей своей сестры, которые были как бы ее собственными, вместе с вашим высочеством. Мы все были еще детьми, когда скончалась твоя мать, которая была и нашей матерью, Альфред. Нас разлучили, и теперь мы почти не сохранили воспоминаний об этих днях общего детства.

— Когда смолк в Кронбурге серебристый смех моей матери, отец послал меня с воспитателем в уединенный Гогенарбург, а вас отдал обратно отцу.

— Да, помню. И мы рано познали тиски жизни, Альфред, пока не позволили наконец отцу жить в Лаубельфингене. Мне было уже восемь лет, когда я снова увидела синее озеро и родину, а сестре Адельгейде было шесть. За время пребывания на чужбине отец сделался ожесточенным человеком. Он единственный из братьев твоего отца и почти на тридцать лет старше тебя. Он не может примириться с тем, что ты живешь здесь в замке Турм и не удостоил до сих пор даже взглянуть на обитателей Лаубельфингена. Понимаешь ли ты меня, Альфред?

— Он единокровный брат моего отца, он от другой матери. К тому же я герцог!

— Именно потому-то и не должно быть предела твоей милости, как нет ее для милости Бога. Она должна быть неисчерпаема, как кровь святого Грааля, вечна, как долг рыцаря, который в своем призвании странствует по всей стране и сражается за преследуемую невинность.

— Как кровь святого Грааля, — повторил Альфред с воодушевлением.

Да, она понимала его, и была, вероятно, единственной из современников, из всех смертных, которой было доступно понять это!

— Ты права, Матильда, — сказал он. — Мне нужно примириться с твоим отцом, единственным братом моего отца. Я приеду.

— В самом деле?

От радости она захлопала в ладоши. Потом вдруг заговорила тихо:

— Альфред, чистая дева смотрит на лебедя, тоскует и думает.

Он улыбнулся, совершенно счастливый, но вдруг его глаза затуманились слезами.

— Я разбередила твою рану?

— Нет, нет! Она смотрит на лебедя! Я знаю, о ком ты говоришь, Матильда. Ты прекрасна, сестра твоя Адельгейда — кротка. Ее голубые глаза похожи на эти озера, которые я люблю больше сапфиров в моем перстне. Ты — газель, Матильда, ты — лунный свет, который стелется ночью по парку и этим волнам. Ах, да!..

Он громко вздохнул.

— Лунный свет, который наполняет все мои мечты и который никогда не схватить руками, которым никогда не будешь владеть, — это Адельгейда.

Он как будто забыл о присутствии Матильды и говорил сам с собой.

Принцесса встала.

— Ты приедешь?

— Приеду, приеду. Обещаю тебе.

Он проводил ее до берега. Прежде, чем проститься с нею, он открыл дверь маленького домика и сказал:

— Здесь я провел немало дней в работе и мечтах. Хочешь заглянуть сюда?

Она вошла.

То была простая небольшая комнатка, похожая на деревенскую гостиницу.

— Когда я бываю здесь, Матильда, — сказал герцог, — бремя моего пурпурового плаща спадает с меня, и я чувствую себя свободным и веселым.

У окна комнатки стоял небольшой письменный стол из черного дерева, украшенный золотом в стиле Empire.

— Здесь тебе удобно хранить свои книги, Альфред. У меня точь-в-точь такой же стол, и в ящиках его я прячу свои стихотворения.

— Ты пишешь стихи? Я не раз пробовал это, но не могу.

Он играл маленьким золотым ключиком, который лежал на столе.

— Пришли мне как-нибудь одно из твоих стихотворений, Матильда.

— Мне стыдно за мои скромные стихи и мне бы не хотелось вручать их тебе.

— В таком случае положи их в этот ящик, когда твоя лодка попадет к этим берегам. И я найду их здесь. Ни одна душа не узнает о них. Ты можешь класть в этот ящик письма и всякие сообщения, когда пожелаешь. Подобно раненому орлу и голубю, я буду мысленно с тобой, Матильда. Возьми этот ключ. Я прикажу сделать для себя точно такой же.

Она взяла у него ключ.

— Кроме того, возьми вот это еще.

И он подал ей печать из оникса.

— Ею ты будешь запечатывать всякую весточку от голубя, какая бы она ни была. Смотри, на ней изображен лебедь, который ищет голубицу святого Грааля. Никто не получал и даже не видел такой печати, кроме тебя. Письмо с этой печатью я всегда прочту, клянусь тебе в этом. Даже в смертный час!

Ключик и печать исчезли в кармане ее платья.

— Пароход без челнока доставит тебя обратно в Лаубельфинген. А я приеду потом. Теперь я останусь еще на острове и буду кормить своих павлинов.

Он дошел с нею до пристани. «Лебедь» взял курс на Лаубельфинген, а его рыцарь исчез среди розовых кустов уединенного острова.

XVI

У обывателей Лаубельфингена выдался бурный денек. Князь Филипп был вне себя. Матильда не явилась к обеду, который подавался в третьем часу дня. Отец думал, что она сердится и нарочно скрылась в своих комнатах, и послал к ней графиню Шанцинг с приказанием во что бы то ни стало привести в столовую непокорную дочь. Но графиня не нашла Матильду. Зная страстную, вспыльчивую натуру принцессы, отец и сестры испугались и ожидали какой-нибудь беды. Бедную графиню засыпали упреками за то, что она ушла вместе с Адельгейдой и не позаботилась присмотреть за Матильдой после ее размолвки с отцом.

Наконец князь Филипп узнал от одного из конюхов следующее: принцесса около половины третьего пришла с берега озера и приказала оседлать для себя любимую свою лошадь «Эмира». Он, как всегда, исполнил этот приказ, и принцесса поехала по направлению к югу, к горам.

При этих словах князь отбросил свой страх: принцесса ездила прекрасно. И если теперь в этот чудный летний день она летает где-то там, на раздолье, то, очевидно, не мрачные мысли владеют теперь ее душой.

Но гроза продолжала собираться над замком Лаубельфингеном, и не только на небе, где в самом деле часам к четырем стали громоздиться темные тучи.

К чаю приехал старый князь Лейхтенштейн. Он очень удивился приему, который встретил. Он вошел, держа в руках роскошный букет темно-красных гвоздик — любимых цветов принцессы Матильды.

Князь Филипп, который не считал еще, что его игра проиграна, стал давать уклончивые ответы, оправдывался тем, что князь прибыл в необычное время. Его старшая дочь чувствует себя не совсем хорошо и потому ушла к себе. Она простудилась, катаясь вчера вечером по озеру.

Князь Лейхтенштейн разочарованно улыбался.

— Не будем играть комедию друг перед другом, — сказал он. — Я не могу поставить ее светлости в вину, что в двадцать лет она отвергает руку человека, который годится ей в дедушки. Пусть даже этот человек — один из богатейших людей в Европе. Ведь не может же она нести ответственность за долги своего отца. Но я терпеть не могу всяких отговорок. Если в столь юном возрасте представится возможность надеть королевскую корону, то, конечно, такая гордая мечта извинительна. На мой вопрос о принцессе Матильде лакей сказал, что она часа два тому назад ускакала из Лаубельфингена на своей любимой лошади.