Сталь и шлак - Владимир Попов

— Сильвестров Илья Иванович? — спрашивает Швальбе.

— Он самый.

— Коммунист?

— Нет.

— Стахановец-двухсотник?

— Это да.

— Садитесь, пожалуйста.

Сильвестров садится, бережно одернув натянувшиеся на коленях синие шевиотовые брюки.

— Я попрошу вас написать в газету о том, как вы стали стахановцем, — все так же вежливо говорит Швальбе. — Не так, конечно, как вы писали в «Металлург», — он указывает на газетную подшивку, лежащую на столе. — Вы напишете, что вам угрожали тюрьмой, ссылкой, что двести процентов вы никогда не давали, а вам это нарочно приписывали.

— Значит, вы хотите, чтобы я написал, будто я жулик, а не мастер своего дела?

Швальбе криво усмехается:

— Не жулик, а жертва. Жертва режима запугивания. Подумайте. Если вам трудно написать самому, за вас напишут, а вам останется только подписать.

— Это, значит, себя продать, Родину продать? Как же я после этого с людьми встречаться буду?

Швальбе щурится:

— А если вам вообще не придется с людьми встречаться?

— Все равно не подпишу, — поняв, что имеет в виду следователь, говорит Сильвестров, встает и застегивает пиджак.

— Массаж! — кричит Швальбе и, схватив плеть, бьет рабочего по лицу.

Конвоир подскакивает и ударяет сзади. Обливаясь кровью, Сильвестров падает на пол.

Зонневальд внимательно следит за струйкой крови, текущей к ковру.

Конвоир оттаскивает Сильвестрова к стене.

— Следующего! — приказывает Швальбе.

— Плохо бьете, — замечает Зонневальд. — Нельзя все время бить по голове: объект быстро теряет сознание.

Входит Луценко. Переступив порог, он останавливает взгляд на струйке крови, текущей по полу, и сразу понимает, почему завернут ковер. Оглянувшись и увидев окровавленного Сильвестрова, он вздрагивает. Ему хорошо знаком этот старый рабочий, с которым он много лет живет на одной улице.

— Садитесь, пожалуйста, — приглашает Швальбе.

Луценко слегка поднимает густые брови, отчего морщины у него на лбу обозначаются еще резче.

— Коммунист? — спрашивает следователь.

— Нет, беспартийный.

— Беспартийный большевик?

— Нет, просто беспартийный.

— Ну, не совсем просто, — возражает Швальбе.

В зубах у него папироса, и кажется, что слова проходят сквозь мундштук и вместе с дымом повисают в воздухе. Он открывает газетную подшивку, медленно читает подпись под фотографией, обведенной синим карандашом:

— «Беспартийный большевик, пенсионер Иван Трофимович Луценко, вернувшийся в цех, плавит сталь для разгрома фашистских банд». Значит, не просто беспартийный, а большевик?

— Выходит, значит, большевик, — спокойно соглашается Луценко.

— Придется повесить, — в тон ему говорит Швальбе.

Луценко бледнеет, но молчит.

В углу шевелится и стонет Сильвестров. Придя в себя, он садится на полу и осторожно ощупывает обезображенное лицо, на котором лохмотьями висит кожа.

Швальбе подходит к нему с плетью в руке:

— Ну, как теперь, подпишешь статью?

Рабочий отрицательно качает головой. Следователь с силой ударяет его ногой в зубы, и тот падает навзничь.

— К смертникам его! — нарочно по-русски говорит следователь.

Зонневальд взглядывает на Луценко. Сталевар сидит, стиснув зубы, капельки пота катятся по его лбу. Швальбе снова усаживается за стол.

— Давно здесь живете? — обращается он к Луценко.

— Родился тут, — отвечает старик. Он несколько овладел собой, но все же слова выговаривает с трудом.

— Закуривайте. — Швальбе с неожиданной любезностью протягивает ему портсигар.

— Не курю, — отвечает Луценко и ежится под холодным взглядом Зонневальда, уставившегося на его побуревшие от табачного дыма усы.

— Жить хотите? — в упор спрашивает Швальбе и выпускает струйку дыма в лицо старику.

Луценко жадно втягивает в себя ароматный дымок.

— Кому же помирать охота! — говорит он, исподлобья поглядев на Швальбе.

— Закуривайте, — снова предлагает ему Швальбе, и старик, не выдержав, берет папиросу.

Следователь многозначительно смотрит на Зонневальда и обращается к Луценко, стараясь придать своему голосу интонации дружеского участия.

— Я могу вам сохранить жизнь и даже дать хороший заработок в обмен на очень небольшие услуги.

— Какие? — спрашивает Луценко, глубоко затягивается и задерживает дым в легких.

— Вот передо мной газеты, у меня их много, за несколько лет. В них я встречаю фамилии людей, активно помогавших советской власти. Одни вырабатывали по две-три нормы, другие подписывались на заем больше, чем это требовалось, третьи подавали рационализаторские предложения. Но где эти люди, я не знаю, многих не могу найти, хотя они и не уехали. Вы давно живете в городе, старожил, как говорят, всех знаете, правда?

Луценко кивает головой в знак согласия и берет вторую папиросу.

— Вы могли бы помочь нам найти этих людей. Узнаете адресок — и нам…

— Это все? — спрашивает Луценко, делая затяжку за затяжкой.

— Все. Мы платим хорошо…

— Сволочь ты, подлюга, — не повышая голоса, говорит Луценко и делает последнюю затяжку.

— Массаж! — яростно кричит Швальбе, хватая плеть.

Зонневальд жестом останавливает его и поднимается со стула.

— Бить надо так, — говорит он, беря в руки плеть.

Заместитель начальника гестапо по хозяйству долго рассматривал учетную карточку рабочего, присланного биржей труда на должность слесаря-водопроводчика. Павел Прасолов, рождения 1922 года… Исключен из комсомола, до этого работал слесарем на заводе. Благонадежен.

«То, что рабочий неопытен, это плохо, — размышлял гестаповец, — но то, что он молод, это хорошо. Пожилые рабочие — опаснее. Два пожилых кочегара работали из-под палки и в конце концов сбежали, выведя из строя котлы. Этот просится сам — хорошо. Лицо у него какое-то удивленное, видимо, глуповат — еще лучше. Такой до диверсии не додумается».

Решив, что новый слесарь-водопроводчик соответствует своему назначению, гестаповец положил перед ним подписку о неразглашении тайны и активном содействии СД. Рабочий подписал, не задумываясь, что окончательно расположило гестаповца в его пользу.

Котельная парового отопления помещалась в полуподвальном этаже, и Павел нашел ее без труда: первая дверь по коридору направо. Комната напротив, с решетчатой перегородкой вместо двери, была завалена ворохами одежды.

Длинный коридор отгорожен высокой — от пола до потолка — железной решеткой, за которой прохаживались гитлеровцы, сквозь отверстия в дверях наблюдавшие за заключенными.

Едва Павел входит в котельную, как дежурный кочегар, сухопарый одноглазый детина с безобразным, обожженным лицом, начинает расспрашивать новичка, рассказывает о себе. Он успел уже побывать в бывшей немецкой колонии, из которой был выслан задолго до войны. Немцы вернули ему дом и назначили старостой. Он сумел поприжать колхозников, собрал немного хлеба для немецкой армии, заслужил благодарность, но односельчане подожгли его дом. Ему, обгоревшему с головы до ног, чудом удалось спастись. После пожара он окривел, и на оперативную работу его не взяли: куда там с одним глазом, за партизанами и с двумя не уследишь! В секретную службу тоже не приняли — личность, говорят, неподходящая, а не учитывают, что личность эту ему за помощь Германии испортили. Вот и пришлось идти сюда; в другом месте и убить могут, а тут безопасно, да и работа калымная: по субботам, когда особенно много возят на шахту, одежонкой кое-какой премируют. Прошлый раз ему досталась военная гимнастерка, женская рубашка и туфли. Одежда ничего, правда много кровяных пятен, но не продырявленная, перед расстрелом снятая. Жаль только, что ему не доверяют машину. Все русские отказываются возить, а он возил бы — шоферам калым хороший.

— Ну, ничего, отсижусь здесь, а мое время еще впереди.

Павел внимательно слушает, время от времени вставляет короткие замечания.

Потом он уходит сгружать уголь. Вернувшись, он застает в котельной Николая, знакомого парня, живущего в заводском поселке. Кочегар куда-то уходит, и они могут поговорить на свободе. Николай направлен сюда биржей труда в качестве шофера. До сегодняшнего дня его наряжали возить кирпичи на постройку гаража, а сейчас некому везти арестованных. Вот он и прячется здесь, чтобы не послали.

Неожиданно в кочегарку входят следователь Швальбе и начальник гаража, длинный кривоногий немец.

— Ты чего здесь околачиваешься? — спрашивает шофера Швальбе.

— Греюсь, замерз. — Николай в самом деле дрожит.

— Машина в порядке?

— Не совсем. — Николай опускает глаза под пристальным взглядом Швальбе.

— В порядке или не в порядке? — повторяет гестаповец и кладет руку на кобуру. — Если не хочешь везти, скажи. Пассажиром поедешь.