Знахарь-2 или профессор Вильчур - Тадеуш Доленга-Мостович

Какое-то время она снисходительно смотрела на него и, наконец, сказала, цедя слова сквозь зубы:

— Эскадрон, разумеется, нет, а вот еще один мог быть, например ротмистр Супиньский, который на время отсутствия коллеги поселился в его квартире.

Кольский несколько растерялся, хотя тотчас же заметил:

— Это очень легко проверить.

— Разумеется, — согласилась Нина. — Перед тобой телефон, а рядом лежит абонентная книга, позвони и спроси.

Кольский подумал и ответил:

— Если ты думаешь, что я этого не сделаю, то ты ошибаешься.

В телефонной книге он нашел номер Корсака и позвонил. Он услышал какой-то незнакомый и грубый мужской голос, наверное ординарца.

— Я бы хотел попросить ротмистра Корсака.

— Пан ротмистр на маневрах, — ответил ординарец.

— А ротмистра Супиньского?

— Пан ротмистр будет только в четыре, — прозвучал ответ.

Он пробормотал "спасибо" и положил трубку.

Нина курила. Он действительно оказался в глупой ситуации. Для доказательства своих подозрений у него были два аргумента, и вот один из них рассыпался у него в руках. Оставался второй. Собственно говоря, и этого достаточно, чтобы убедиться в неверности Нины. Если у нее действительно не было близких отношений с ротмистром Корсаком, должен быть кто-то другой и он был наверняка — Кольский мог бы дать голову на отсечение.

— Вы не могли бы нажать кнопку звонка? — обратилась к нему Нина.

Он молча выполнил ее просьбу. В дверях появился санитар.

— Пригласите, пожалуйста, моего шофера, — распорядилась она.

Когда шофер вошел в кабинет, она спросила его:

— Павловский, ты не помнишь, где я могла вчера оставить свою лису?

— В машине пани не оставила, это точно. По приезде в гараж я убирал в машине и нашел бы. А вчера вы были только у парикмахера и в Константине…

— Действительно, — прервала она его. — Мне кажется, что я оставила ее в Константине, поезжай и забери. Я вернусь домой пешком.

— Слушаюсь, пани, — с усердием ответил шофер и вышел.

В кабинете воцарилось молчание. Нина неторопливо докуривала папиросу. Тщательно загасив ее в пепельнице, она встала, с полуулыбкой на лице кивнула Кольскому головой и, не сказав ни слова, направилась к двери.

Там она задержалась и холодно взглянула на него.

— Нина! — позвал Кольский.

— Чем могу служить?

Он чувствовал себя виноватым, пристыженным, скомпрометированным, осмеянным. Он был уверен, что она изменила ему. Но подобная уверенность с точки зрения рассудка являлась ничем иным, как истерикой. Тени фальшивых улик, потому что это были лишь тени, принял за достаточные доказательства ее вины. В своем воображении он создал теорию, не имеющую никаких реальных оснований, попросту высосал все из пальца. Унизил эту женщину, которая — он должен был себе признаться — сама снизошла до того, чтобы отдаться ему. Снизошла, хотя ее общественное положение, красота и культура предоставляли ей неограниченные возможности в выборе любовника. Ей следовало влепить ему пощечину за его подозрения, проигнорировать молчанием. Она проявила к нему снисхождение уже тем, что захотела объясниться, и сделала это так по-джентльменски, так изысканно и так болезненно, что это подействовало сильнее пощечины. Он вел себя как грубиян, как ревнивый сопляк.

— Нина! — начал он. — Я должен извиниться перед тобой. Я действительно поступил весьма опрометчиво и незаслуженно тебя оскорбил. Ты можешь меня простить?

Она иронически усмехнулась.

— О, не проси прощения преждевременно, потом можешь пожалеть. Проверь, не обманула ли я тебя. Проведи следствие, расспроси слуг, а может быть, я подкупила шофера и того ординарца. Найми детектива.

— Не издевайся надо мной, — сказал он покорно.

У Нины загорелись глаза.

— А действительно, найми детектива! С таким жалким ничтожеством, как я, следует поступать полицейскими методами. Я же твоя любовница не потому, что люблю тебя, а лишь потому, что для меня это одолжение и почет. Могла ли я мечтать о таком счастье? Я должна на коленях каждый день благодарить судьбу, иначе кому бы я была нужна?!

Он взял ее за руку и сказал умоляюще:

— Не насмехайся надо мной, Нина.

— Я не насмехаюсь над тобой, скорее над собой. Ну, разве это не смешно, что я пекусь о твоих чувствах в то время, как ты не щадишь мои? Знаешь, Янек, больнее всего мне стало оттого, что ты обвиняешь меня в трусости и малодушии. Подумай, что могло бы мне помешать прийти к тебе и открыто сказать: "С меня хватит, я люблю другого!.."

— Да, да, да, Нина, — согласился он, покрывая поцелуями ее руку. — Извини, извини меня. Я был глуп. Сможешь ли ты меня простить?

В ее глазах появилась грусть.

— Не смогу не простить, — сказала она едва слышно. — Только я не знаю, когда я смогу с тобой встретиться. Сам понимаешь.

— Понимаю, — согласился он.

— Я должна разобраться в себе. Не звони мне и не пиши до тех пор, пока я сама не отзовусь…

Она едва коснулась губами его щеки и вышла.

В первый день Кольский никак не мог освободиться от мысли о том, что он натворил из-за своей глупой ревности и больного воображения. На следующий день его настроение улучшилось. Он был счастлив, что все хорошо закончилось. На третий день утром, пересекая площадь Наполеона, у самой почты он встретил ротмистра Корсака.

Кольский остановился как вкопанный, точно кто-то внезапно ударил его по темени. Остановился и ротмистр. Одет он был в штатское. На нем был серый спортивный костюм и спортивная шапочка, через руку переброшен плащ, а в руке он держал небольшой несессер.

Корсак радушно протянул Кольскому руку.

— Приветствую, доктор. Что слышно в Варшаве? Ну и жара!

— А вы, пан ротмистр, не на маневрах? — выдавил из себя Кольский.

Корсак предостерегающе поднес палец к губам.

— Тсс! Это большая тайна! Я вырвался на короткое время в Варшаву.

Кольский уже овладел собой и почти непринужденно рассмеялся.

— Вот уж действительно шерше ля фам? — вопросительно бросил он.

— Вы весьма догадливы, доктор, — ротмистр прищурил глаз. — Ну, я вынужден попрощаться. В вагоне была такая пыль, что я чувствую себя как дворняжка, вывалявшаяся в песке. Я должен помыться…

— Так вы прямо с вокзала? — поинтересовался с недоверием Кольский.

— Да, — подтвердил Корсак. — Привет!

Он небрежно приложил руку к козырьку спортивной шапочки и исчез в толпе. После минутных раздумий Кольский сел в такси и поехал на вокзал, где просмотрел расписание поездов. Действительно, ротмистр мог говорить правду. Пятнадцать минут назад пришел поезд из Львова. Сейчас он уже ничего не понимал.