АТРИум - Дмитрий Матяш

Повернули головы, уловив повышенный тон Кудесника, и наемники.

– У вас там все нормально? – спросил Солевой.

– Да-да, – подняв руку с растопыренной пятерней, закивал Грэг.

Глаза у Кудесника пылали, и дышать он начал глубже, будто к бою готовился. Только и ожидал удара в гонг, чтобы броситься крушить всех и вся. Начав с тех же самых наемников, которые сверлили его подозрительными взглядами.

Григорий хотел было высказать предположение, что ежели Кудесник был в беспамятстве, то кое-что могло произойти без его ведома. И не исключено, что ту запись на Хаимовом КИПе создали раньше, – хрен его знает для чего, может, и шутки ради (у «монголов», как известно, с юмором туговато), – а уж потом что-то пошло не так и кто-то каким-то неизвестным способом порешил отряд. Ведь вполне возможно, что на них какая-нибудь ранее невиданная тварь напала или, что еще более реально, в аномалию они попали Тем и объясняется провал в памяти у бродяги, который чудом выжил. Да вот только к счастью или на свою же беду, вопрос еще открытый. Ну, а запись сыграла с ним злую шутку.

Бредовая, конечно, версия, Григорий отлично понимал это, но чем она бредовее той, что Кудесник сумел голыми руками убить десяток тренированных, опытных бойцов?

И хотя в альтернативной версии было слишком много случайностей и условностей, но чем черт не шутит? Ежели Кудесник валялся какое-то время без сознания и, соответственно, ничего не помнит, почему все должно быть именно так, как это восприняли остальные? Те, кто просто связал воедино ключевые термины этой истории – «убиты», «запись» и «выжил»?

Но озвучить мысль Грэг так и не решился. Уж если Кудесник сам готов признать себя виновным, – это при том, что человеку свойственно искать оправдания, а особенно в условиях, когда отвечать нужно головой, – какие тут помогут версии? Кудесник, видать, чувствовал, не понимал, а именно чувствовал какую-то связь между собой и убийством ордынского отряда.

Что тут можно было еще сказать?

– С ней все в порядке.

Мать, чей отнюдь не самый изящный силуэт каким-то образом незаметно возник у основания вышки, вынудил обоих вздрогнуть от неожиданности.

– Чего ресницами хлопаешь? Она уже в себя пришла. – Мать улыбнулась Кудеснику, шмыгнула носом. – Через пару часов сможешь забрать ее. – И потом, сразу посуровев, повернулась к Грэгу: – А за двести кило зерна ответишь ты. С фрахтовых вычту по приходе в Офицерское, понял?

Грэг взмахнул рукой, будто отдавая честь.

– Так точно, – сказал он.

Кудесник поднялся на ноги, поправил лямки изрядно ободранного после замеса с волками рюкзака, с грустью посмотрел на ворота. Сначала могло показаться, что он с нетерпением ожидает, когда же в проеме покажется знакомый силуэт, но потом стало ясно, что это не так. Егор будто бы боялся не успеть сделать кое-что до появления Лены. Будто собирался сделать ей сюрприз и не хотел, чтобы она увидела его раньше времени.

– У меня к тебе просьба, – повернувшись к Грэгу лицом, сказал он, и в его глазах конвоир увидел столько душевной боли и тоски, что даже, грешным делом, подумал, будто Егор станет упрашивать пустить ему пулю в лоб. – Возможно, последнее, о чем я тебя попрошу.

– Ну… давай, – неуверенно проговорил Гриша.

– Подожди ее, – умоляющим тоном сказал Кудесник. – Пожалуйста, подожди ее. И доведи до ближайшего города. Хотя бы до Наксана, караван потом догонишь. А? – Он перевел взгляд на Мать, не спешившую оставить их наедине. – Больше ничего не прошу. Пожалуйста.

– Ты собрался дальше идти один? – удивленно спросил Грэг.

– У меня нет выбора. Я должен ее оставить, не хочу, чтобы она из-за меня пострадала.

– Тогда я…

– Нет, – решительно перебил его Егор, поняв, что тот собирается предложить ему. – Во-первых, ты в конвое, а конвой покидают только в одном случае. – Он вскинул глаза к небу. – Ты знаешь. А во-вторых, это только моя проблема, и больше никто не поможет мне решить ее. Никто, Грэг.

– Ну как знаешь, – после некоторой паузы выдохнул Гриша. – Лену мы подождем. Мать, думаю, пристроит ее в Наксане, у нее там есть знакомства.

Кудесник еще раз посмотрел в сторону ворот, затем шагнул к Грэгу, и они сцепились в крепком мужском объятии. Старые друзья, которых снова разделяла судьба и дорога. Прижавшись колючими щеками, они испытывали радость и горе одновременно. Каждый знал, что второй встречи может не быть. Каждый знал, что был неправ в своих нелепых обидах, излишней гордости и по-юношески наивных принципах, разделивших их почти на год. А ведь не разбегись они тогда, злые и обиженные один на другого и на весь мир, сейчас все могло быть иначе. Глядишь, и не пришлось бы Грэгу отпускать друга с мыслью, что провожает на эшафот, бессильный препятствовать этому, неспособный что-либо сделать и поменять. Не пришлось бы Кудеснику корить себя за то, что гордость не позволила ему написать другу раньше. Что встреча их теперь оказалась столь натянутой, не как у старых добрых друзей, а как у случайных знакомых, которым, возможно, больше никогда не доведется свидеться.

Ну да что было, того уже не вернуть. И от осознания этого на душе становилось горько и тяжко, и чувство было такое, будто каждого живьем засыпают сырой землей. Сначала пригоршнями, потом лопатами, а потом ковшами, и сверху все это заравнивают тяжелые бульдозеры. Вдавливают и вдавливают, глубже и глубже.

– Даст Бог, свидимся еще, друг, – положив руку Грэгу на плечо, сказал Кудесник.

– С Богом, друг, – ответил Григорий.

И Кудесник ушел. Угрюмо свесив голову и шагая как можно шире, чтоб побыстрее скрыться из виду, он ни разу не обернулся и не бросил прощальный взгляд на ворота. Не взглянул на дозорных, возможно узнавших в нем того, за кого хан обещал озолотить. Уходил с опустевшей душой и скудными запасами провианта и боеприпасов. Уходил в тайгу, в сгущающиеся сумерки, в неизвестность, желая раствориться во всем этом, пропасть без следа.

Когда его понурый силуэт почти целиком слился с темным лесом, Грэг, будучи православным, перекрестил его в воздухе и, смахнув с лица слезу, оглянулся к своим. Они смотрели на него теперь с пониманием, осознав, что недооценили силу их дружбы с Кудесником. Большинству из них приходилось терять друзей.

А как только Кудесник исчез из виду, КИП на руке Грэга подал короткий двойной сигнал. Это значило, что кто-то из его френдов вошел в сеть после пребывания в оффлайне. Так бывает часто, потому как в большинстве мест Атри нет покрытия. Но Грэг, наморщив лоб и сложив все фрагменты мозаики воедино, уловил связь между ушедшим другом и появившимся сообщением. Закатав рукав, он убедился в собственной догадке: в правом углу экрана в закладке списка друзей, на самом верху мелькало: «Куде$ник» и его код из двенадцати цифр. Ошибки не было, Кудесник дал обнаружить себя, зарегистрировавшись в сети под своим именем.

– Ну и дурак, – с прискорбием повел подбородком Григорий. – Ну и дурак же…

Кудесник чувствовал себя одиноким, как, наверное, еще никогда до этого. Он казался себе разменной монетой, которую забросили в аппарат с одним-единственным каналом – тем самым, по которому она неизбежно скатится на самое дно. Без права на возвращение, без возможности где-нибудь свернуть и избежать уготованной участи. И сколько бы она ни звенела, ни пыталась остановиться где-нибудь, задержаться, у нее не было ни единого шанса. Исход, предначертанный судьбой, неумолимо приближался, и Егор чувствовал жар его близости.

Не дающее даже проблеска надежды на повторную встречу прощание с другом и расставание с человеком, который был ему дороже жизни, спутавшись в тугой колючий ком, до крови скребли его душу. Он чувствовал себя ничтожеством, не способным обезопасить близкого человека иным способом, как только позорно сбежать от него, чувствовал себя неблагодарной тварью, обидчивым сопляком, не умеющим дорожить истинной дружбой, преисполненным дешевого высокомерия и считающим без всякого на то основания, что со всеми своими напастями справится сам.

Он ненавидел себя за дряблость характера, а оттого, злой и нелюдимый, шагал, не разбирая дороги. Луна освещала ему путь, и внезапно хлынувший дождь не давал возможности расслабиться, действуя на него как желанный раздражитель, как удары хлещущего себя по лицу боксера, разогревающегося перед боем. Он двигался в глубь леса, уже и не зная толком, ни куда идет, ни зачем.

Чувство самосохранения забилось в дальний угол его сознания, и то, что страшило остальных бродяг, продвигающихся по зоне осторожным шагом, больше не распространялось на Кудесника. Он не боялся смерти, и, может, именно поэтому она обходила его стороной.

Бродяга шел, более не приглядываясь к крадущимся от дерева к дереву призрачным теням, к поблескивающим в бликах ослепительно-белых молний мокрым стволам елей. Не прислушивался к шуму дождя. Егор больше не испытывал страха ни перед чем. Единственное, чего он просил у Бога в этот час, – возможности умереть в бою. В бою, на который он идет сам, добровольно. Готовясь сразиться с преобладающими силами «монголов», чтобы прежде, чем отдать Богу душу, отправить их в ад как можно больше, ведь они наверняка уже выдвинули отряд для радушной встречи с ним.