Честь - Элиф Шафак

Они столпились у койки Триппи, пытаются нащупать пульс. Видят шприц. И записку. Один из них читает ее вслух. Черт. Я вырываюсь, вскакиваю и, прежде чем они успевают очухаться, вырываю записку.

– Ну ты! – обиженно восклицает молодой охранник, словно я смошенничал в игре.

Офицер Маклаглин делает шаг вперед:

– Отдай.

– Это мое.

– Здесь нет ничего твоего, подонок. Отдай.

Мы пожираем друг друга глазами. Момент наконец настал. Он может откровенно показать, как сильно меня ненавидит. А я могу откровенно показать, что эта ненависть взаимна. Притворяться больше нет смысла. Идиотские попытки казаться лучше теперь ни к чему. Мы такие, какие есть. Я запихиваю записку себе в рот.

– О, такого я не предвидел, – говорит офицер Маклаглин. – Кретинских фильмов насмотрелся, да?

Я начинаю жевать. Медленно. Торопиться нет никакой надобности. Все таращатся на меня, как на психа.

– Алекс, тебе придется об этом пожалеть. Даю тебе последний шанс спасти свою задницу. Прекрати.

Я жую, жую, жую… Никогда не думал, что у бумаги вкус мела. Интересно, видит ли меня сейчас Триппи? Я не знаю, что происходит с нашими душами, когда мы умираем. Может, они, покинув тело, взлетают к небесам, точно шары, наполненные горячим воздухом. А может, еще какое-то время остаются на земле. Видела ли мама, как я своими руками вытащил нож, которым ее заколол?

Я глотаю записку.

Первый удар приходится в челюсть. Я не успеваю подготовиться. Зубы мои громко лязгают друг о друга. Офицер Маклаглин знает, куда бить. В отличие от бедняги Триппи. Остальные охранники отводят взгляды. Наверное, им все это не нравится. Они добропорядочные граждане. У них есть жены и дети. Они предпочитают спокойно спать по ночам. Никто из них не хочет пачкать руки кровью. Но никто не пытается остановить Маклаглина. С теми, кто любит распускать кулаки, люди предпочитают не связываться. Считают, себе дороже. Поэтому драчуны и борзеют. Я знаю это по опыту. Я сам был одним из них.

Мама была очень суеверной. Дома у нас повсюду валялись бусинки, защищающие от дурного глаза. Она совала эти бусинки мне в карманы, в рюкзак. Как-то раз я обнаружил, что она пришила такую бусинку к подкладке моей кожаной куртки. Мама запрещала нам свистеть по вечерам, открывать зонтик в доме и стричь ногти после заката. Иногда она заставляла нас надевать белье на левую сторону, чтобы обмануть неудачу. За обедом нельзя было передавать друг другу нож. Мама дела все, что могла, чтобы защитить меня от нападок злых духов. Но она забыла, что злые духи гнездились внутри меня. Невозможно защитить человека от врагов, которых он носит в себе.

Это случилось в Стамбуле, через несколько недель после того, как мне сделали обрезание. Ранка зажила, и я снова стал играть с ребятами на улице. Наверное, дело было осенью. Я помню, дороги были грязными, а с деревьев облетали листья. Около нашего дома протекал канал. Но мы никогда в нем не купались, потому что вода там была мутная и вонючая. В этот канал вечно бросали всякую дрянь. Бутылки, консервные банки, пластиковые коробки, листовки с коммунистической пропагандой. Однажды кто-то нашел на берегу пистолет.

Как-то раз я брел вдоль канала и думал об этом самом пистолете. Интересно, кому он принадлежал? Может, бандиту, который грабил банки? Или наемному убийце? И где он сейчас, хозяин пистолета? Наверное, его схватила полиция. Я был так погружен в свои размышления, что не заметил их и не успел свернуть в сторону. Или спрятаться за кустами и переждать, пока они пройдут мимо. Вместо этого я пер прямо на них. На троих парней. Все трое были немного старше меня.

– Ой, кто это? Никак Красная Шапочка вышла на прогулку?

– Искендер, где твоя мамочка? Неужели она не с тобой?

Я покачал головой.

– Она зовет его «мой султан», – сообщил один из мальчишек. – Эти курды вечно несут всякие глупости.

– Султан с помойки – вот кто он!

Мальчишка, стоявший в середине и явно бывший их главарем, пока не сказал ни слова. Он следил за мной. Пристально смотрел на меня. Шутки, которые отпускали на мой счет его друзья, ему не слишком нравились. По крайней мере, мне так показалось. Я счел его своим защитником и сделал шаг в его сторону.

– Это правда, что ты убежал во время церемонии обрезания? – спросил он. – И залез на дерево?

Наверное, у меня челюсть отвисла от неожиданности. Откуда они узнали? Кто им рассказал?

– Слухами земля полнится, – сказал он, словно в ответ на мои мысли. – Так чем все-таки дело кончилось? Обрезали твою письку или нет?

– Обрезали, – пробормотал я и с ужасом убедился, что голос мой предательски дрожит.

– Он говорит, обрезали, – повернулся главарь к своим приятелям. – Но можно ли ему доверять?

Они повалили меня на землю. Стащили с меня штаны. Я визжал как резаный.

– Ну и писька у него! Просто воробьиный клюв какой-то! Понятно, почему он сбежал, – не хотел терять большую ее часть!

– Но его обрезали неправильно! – заявил главарь. – Придется нам закончить работу!

Не могу утверждать с уверенностью, что в руке у него действительно блеснул перочинный нож. Не исключено, я вообразил это со страху. А вот то, что я описался, помню точно.

– О, какая неприятность вышла с нашим султаном, – хохотали мои мучители. – Теперь его одежонку надо простирнуть.

Они сгребли мои брюки, трусы, носки и ботинки, и швырнули в канал.

– Давай, сплавай за своим барахлом. Или иди домой как есть. Пусть все полюбуются твоим воробьиным клювом.

Мальчишки убежали. Я не мог поверить, что они оставили меня в покое. Сидел, обхватив колени руками, и ждал, что они вот-вот выскочат из-за кустов и снова набросятся на меня. Не знаю, сколько времени прошло. Стемнело. Пошел мелкий дождь. Мне все было пофиг.

Вдруг из темноты появилась мама в сопровождении двух соседей. Видно, они искали меня повсюду. Не знаю, как мама догадалась, что я на берегу канала, в единственном месте, куда она запрещала мне ходить. Она ни о чем не спросила. Накинула мне на плечи свою шаль, отвела меня домой, вымыла, причесала и переодела в чистую пижаму.