Страсти по революции: Нравы в российской историографии в век информации - Борис Миронов

В социальном плане важное отличие состояло в том, что пореформенная российская буржуазия создавала свое благосостояние собственным трудом, а потому берегла и дорожила своим бизнесом, не думала о том, как его свернуть на родине, перевести деньги за границу, а потом, в случае неблагоприятных обстоятельств, и самому туда уехать. Напротив, современная крупная российская буржуазия, во многих случаях, обладает собственностью, не заработанной тяжелым трудом. Для многих она скорее «подарок судьбы», до сих пор не обеспеченный твердо законом и контрактом между крупными собственниками, государством и обществом. Как свидетельствует беглый олигарх Б.А. Березовский: «Вся элита в России на вахте; они приезжают в Россию, чтобы заработать деньги, а тратят они их не в России, тратят они их на Западе, и хранят деньги на Западе, в западных банках, и дети их здесь учатся, и дома у них здесь, и отдыхают они здесь, их жены и любовницы здесь»{454}.

В политическом отношении очень важное отличие пореформенного от постсоветского периода состоит в том, что в современной России, несмотря на все несовершенство российской демократии, как законодательная, так и исполнительная власть может легально и мирно перейти из рук одной партии к другой — по крайней мере, это гарантирует конституция. Причем партии, входящие в Государственную думу, отличаются друг от друга по своим идеологиям, целям, задачам, давая избирателю возможность найти своего представителя во власти. Благодаря этому социальные, политические и экономические конфликты имеют реальную возможность разрешиться мирно, т.е. без революции и баррикад, посредством рациональных методов регулирования. В переходном российском обществе конца XIX — начала XX в. рациональные методы регулирования конфликтов и снижения социальной напряженности еще не были освоены; предпосылки для самоподдерживающегося эволюционного развития до конца не сформировались. В силу этого общество оставалось уязвимым для революционных катаклизмов. До 1905 г. конфликты могли мирно разрешиться только «по манию царя», вследствие того что законодательная и исполнительная власть сосредотачивалась в руках монарха и коронной бюрократии, а лишенные власти не имели легальной возможности ее получить. После 1905 г. оппозиция получила право и возможность участвовать в принятии законов, но в государственном управлении — лишь в слабой степени. Конституция не создала легальной возможности для мирного перехода исполнительной власти из рук монарха, чрезвычайно затрудняя назревавшим конфликтам мирно и легально разрешаться посредством перехода власти в руки оппозиции.

На основе опыта двух российских революций — 1905 г. и 1917 г. можно сформулировать некоторые положения относительно того, что помогает избежать революции.

Существование реальной оппозиции, готовой взять власть, и наличие реальной возможности для мирного перехода власти от одной политической силы к другой. Контрэлита должна иметь реальные шансы прийти к власти без революции.

Передача власти от проигравших к победителям мирным легальным путем должна укорениться в политическом сознании населения и стать политической традицией общества.

Циклическая смена политических, хозяйственных и интеллектуальных элит в результате конкуренции и борьбы и ротация кадров на всех уровнях управления и во всех сферах жизни.

Наличие легальных и реально действующих клапанов для мирного выражения социального и политического недовольства в форме демонстраций, забастовок, собраний, а также и в оппозиционных СМИ. Социальные конфликты должны разряжаться, а не подавляться.

Первоочередное удовлетворение требований среднего класса, поскольку революционная опасность со стороны белых воротничков несравненно больше, чем со стороны синих. Несмотря на свою малочисленность в России, именно средний класс выступил в авангарде революционного движения против существовавшего режима в начале XX века; такую же роль он выполняет и в настоящее время. Если средний класс будет чувствовать себя хозяином жизни, он не станет разрушать существующий политический и социально-экономический порядок, если он его не удовлетворяет, посредством революции. Он направит свою энергию на мирное реформирование институтов.

Поддержание социально безопасного уровня имущественного и социального неравенства, учитывая, что в каждой стране он специфический. В начале XX в. в США при децильном коэффициенте неравенства порядка 16–18 и в Великобритании при коэффициенте порядка 70–80 не наблюдалось даже намека на революционную ситуацию, поскольку большинство полагало: бедный в преобладающем числе случаев сам виноват в своих несчастиях. Русские революции начала XX в. произошли при сравнительно невысоком коэффициенте дифференциации, равном 5–7, так как русские были и остаются чрезвычайно чувствительными к проблеме равенства и во многих случаях вину за бедность возлагают на власти и господствующий класс.

Хотя бы незначительное, но постоянное повышение уровня жизни, как знаменитые пять сталинских снижений цен, 1947–1951 гг., которые помнят до сих пор. Избегание войны и других рукотворных бедствий, ведущих к снижению уровня жизни и большим человеческим жертвам.

Уменьшение реальных и виртуальных различий в уровне благосостояния россиян и западных соседей. Существенная разница в доходах разжигает ощущение депривации, рождает недовольство достигнутым. Поскольку успехи соседей, как правило, кажутся неадекватно большими по пословице — «за чужим забором травка кажется зеленее», актуальным представляется постоянное разъяснение населению, что повышать уровень жизни возможно лишь при росте эффективности труда. Нельзя жить как в Германии или США, если производительность труда в России в 3–4 раза ниже, если россияне имеют много праздников, в массе работают меньше, болеют больше, разбазаривают природные богатства и не берегут энергию, воду, тепло, землю, воздух, лес.

В настоящее время у нас нет революционной ситуации, однако есть предпосылки для ее возникновения.

Передача власти от проигравших к победителям мирным легальным путем не стала традицией. В общественном мнении существуют серьезные сомнения относительно реальной возможности для мирного перехода власти от одной политической силы к другой. Широко распространено мнение: выборы всегда фальсифицированы властями предержащими. Вследствие этого проигравшие никогда своего поражения не признают. Власть людей, пришедших к власти в ходе выборов, не является в глазах многих людей легитимной. Это лишает ее авторитета и престижа и дает основание для мыслей о насильственном ее устранении.

Циркуляция элит и ротация кадров на всех уровнях управления находится на низком уровне. Во всех сферах жизни руководящие должности нередко занимаются бессменно по 15–20 и более лет. В обществе складывается убеждение: власть добровольно не отдадут, ее нужно брать силой.

Средний класс, как и сто лет назад, не чувствует себя не только хозяином жизни, но даже влиятельной силой в политике и обществе.

Между тем революционная опасность со стороны белых воротничков несравненно больше, чем со стороны синих.

Политические лидеры дают обещания и неосмотрительно берут на себя обязательства, в принципе не выполнимые в обозримом будущем. Но многие им верят. Разочарование может быть жестоким.

Имущественное и социальное неравенство находится на недопустимом, с точки зрения огромного большинства населения, уровне: по оптимистическим оценкам, децильный коэффициент равен 16–17, а в столицах и крупных городах, которые обычно являются центрами протестных движений, — и того выше: в Москве, по разным оценкам, от 44–45 и выше. В западных странах коэффициент варьирует от 3–4 в Дании, Финляндии и Швеции до 5–7 в Германии, Австрии и Франции и до 15 в США. Толстосумы буквально травмируют народ показным потреблением.

Происходит слишком много рукотворных бедствий с большими человеческими жертвами: намного чаще, чем прежде, разбиваются самолеты, горят леса, взрываются шахты, разрушаются электростанции, падает с крыш лед на головы людей, гибнут десятки тысяч людей от рук преступников и террористов, а также вследствие дорожно-транспортных происшествий, самоубийств, чрезмерного употребления алкоголя и наркотиков. СМИ смакуют происшествия и тем самым еще больше травмируют людей.

Хотя легальные и реально действующие клапаны для мирного выражения социального и политического недовольства существуют, конфликты нередко подавляются, а не разрешаются. Между тем подавленный конфликт Р. Дарендорф справедливо сравнивает с опаснейшей злокачественной опухолью на теле общественного организма, чреватой социальным взрывом. «Тот, кто умеет справиться с конфликтами путем их признания и регулирования, тот берет под свой контроль ритм истории. Тот, кто упускает такую возможность, получает этот ритм себе в противники»{455}.