И снова уйдут корабли... - Леонид Почивалов

Особенно сблизился с Адемолой. Парень вроде бы доверил свою судьбу русскому капитану.

Познакомились они случайно. Однажды после рейса поехали с Павлом на дальний городской пляж. Только расположились позагорать, как услышали тревожные крики. Неразумная девица-европейка заплыла за линию прибоя, а вернуться назад не может, сил нет преодолеть напор отброшенной берегом волны. С прибоем здесь шутки плохи. Уносит даже опытных пловцов. Павел перворазрядник, и то не решается испытывать атлантическую волну.

На этот раз пришлось рискнуть. Девица махала рукой и звала на помощь. Павел не раздумывая бросился в воду. А с другой стороны к нему на подмогу плыл какой-то африканец. За линией прибоя они отыскали обезумевшую от страха пловчиху, которую уже уносило течением в океан. Хотя девушка была щуплой и легкой, немало прошло времени, прежде чем вместе со спасенной удалось им преодолеть кипящий пеной барьер прибоя. Чугаеву спасенная в благодарность пожала руку, а африканцу предложила деньги. Тот наотрез отказался: «За спасение денег не берут!» И этими словами сразу вызвал к себе расположение Гурьева и Чугаева. Разговорились. Оказывается, деньги парню нужны были и очень нужны. Полгода без работы. По профессии шофер, а работу найти не может. Вот и вынужден здесь, на пляже, сторожить за грош машины богатых купальщиков. Гурьев договорился с администрацией своей компании и взял Адемолу на борт — стал обучать на штурвального, а Павел в свободное время знакомит с судовой машиной. Парень смышленый — за два рейса уже освоил штурвал и в машине стал разбираться. Только в последнее время вроде занемог: куксится, глаза воспаленные, кашель. Вчера Гурьев поинтересовался: был ли у врача? Тот махнул рукой: разве к врачу попадешь! Он прав. На платного врача денег у него нет, а попасть к муниципальному практически невозможно — очередь за неделю. Жаль парня!

Эдик! Адемола у меня заболел. Малярия, должно быть. Не знаю, что с ним делать. Оставлять неохота…

— Ладно! — отозвался сидящий за рулем Попцов. — Так и быть, посмотрю!

— Когда? Ведь завтра уходим.

— Перед уходом. Ты что думаешь, мы с Лаурой не приедем вас провожать?

На судно Павел отправился с зарей, а он, Гурьев, задержался по отходным делам в компании — куча бумаг на оформление.

Несмотря на праздничные дни, у ворот толпились плечистые парии в замызганных рубахах. Привела их сюда надежда получить временную работу, хотя бы на несколько часов — на разгрузке. Один из них шагнул к Гурьеву:

— Капитан, возьми на судно! Не пожалеешь.

Подскочили и другие:

— И меня!

— И меня!

Им не до праздников!

У проходной мелькали белые каски военной полиции. У полицейских были автоматы — значит, дело серьезно! Каждую выезжающую из порта машину тщательно обыскивали, документы у проходящих проверяли особенно придирчиво.

Вахтеры в проходной Гурьева знают давно. Обычно никакого пропуска и не требуют, только улыбнутся: «Привет, капитан!» А на этот раз к пропуску потянулся полицейский офицер в массивной фуражке с золотой кокардой, долго вертел в руках, вглядывался в фотокарточку, сравнивал ее со стоящим перед ним оригиналом, бдительно щурил глаз.

— Это капитан «Марины», — не выдержал вахтер. — Свой.

Офицер с недовольной миной вернул Гурьеву пропуск, ворчливо пробасил:

— Для полиции своих нет. Все чужие.

У ближайшего причала рыбного порта выделялась среди траулеров своими размерами «Тропикана», рефрижераторное судно. Вчера его здесь не было — ночью пришло. Хорошо подгадали — как раз к праздникам! Возле судна стояла вереница грузовиков. Разгрузка шла полным ходом. Понятно: торопятся пустить рыбу в продажу в канун рождества. Рыба у обитателей этого берега продукт уважаемый, а океан они величают Кормильцем. Нельзя равнодушно смотреть на то, как африканцы разгружают рыбу. В трюмах «Тропиканы» занимаются этим специальные рабочие. Должно быть, только они во всей тропической Африке и знают, что такое настоящий мороз. В трюме температура сибирская — около двадцати. Грузчикам приходится натягивать на себя куртки, одеяла, голову обматывать платками — зимних шапок здесь не достанешь, понятно, не отыщешь и валенки, поэтому на ногах у них резиновые сапоги, в которые засунуты тощие, гуталинной черноты ноги в обмотках из тряпок. Рабочие грузят картонные ящики-блоки с замороженной рыбой — на деревянную платформу, опущенную на тросах на дно трюма. Эту платформу корабельная стрела вытягивает наверх, проносит над палубами, осторожно спускает за борт на причал, где стоят грузовики. Рабочие на грузовиках принимают с судна ящики — осторожно, будто они стеклянные, аккуратно складывают в штабеля. И все это происходит на глазах множества зрителей, сбежавшихся со всех концов порта. Еще бы! Рыбу разгружают!

И радуешься, глядя на разгрузочное торжество. Скольких людей накормит «Тропикана» сегодня! Значит, не зря тянулись дни в тяжком, тягучем океанском зное, когда судно словно прилипает к воде, как муха к меду.

У трапа «Тропиканы», закинув руки за спины, стояли трое парней из военной полиции. И здесь пришлось Гурьеву доказывать, что он «свой».

«Тропикана» судно солидное по сравнению с его малюткой «Мариной». До капитанской каюты не сразу и доберешься по узким трапам и тесным палубам. Как положено, постучался, приоткрыл дверь:

— Можно, товарищ капитан?

Невысокого роста бородатый крепыш тут же поднялся гостю навстречу. Рыжая его борода вздыбилась от широченной улыбки.

— Гриша?

Немало дней капитан Денискин со своей «Тропиканой» проскитался в океане. На этом борту советская колония тоже из двух душ — капитан и стармех. Теперь им отдых недели на две. И праздники встретят, как положено, на твердой земле.

— А вы, значит, сегодня?

— Сегодня…

Денискин раскурил трубку — он завзятый трубочник.

Гурьев выдержал паузу, не торопясь полез в карман:

— Плясать бы тебя заставить, да наплясался, поди, в океане на волне. Вот держи!

И положил на стол стопочку конвертов.

— Тебе и твоему стармеху. Как раз к празднику!

У Денискина радостью сверкнули под кустистыми бровями голубые, как у ребенка, глаза.

— Вот спасибо! Вот удружил! — перебирал конверты — какой кому.

Но читать не стал, отложил конверты в сторонку, пришлепнул ладошкой.

— Это мы потом… Это мы с толком, с чувством…

Снова затянулся дымком, в лице отразились покой и довольство.

— А я с этим самолетом ничего не получил… — сказал Гурьев. — Видно, следующим придет. Волнуюсь. Как там мои? Мать-то старенькая, нездорова…