Непорочные в ликовании - Станислав Шуляк

Ванда вошла в автобус, и он изнутри сразу показался ей каким-то немыслимым, гигантским, несуразным, множество народа теснилось на сиденьях. Она стала узнавать кого-то из своих, и только тогда сообразила, что в салоне вместо стекол были зеркала. Оттого и автобус показался таким большим, да и чужих здесь, вроде, не было никого: вся ее труппа, двенадцать человек, безносая седая дама — концертмейстер, и несколько человек из технических служб — гримеры, костюмеры, осветители, радист. Сзади стояли ящики с аппаратурой; видно, кто-то заранее хорошо подумал, что им может понадобиться. Они, впрочем, нередко гастролировали, и потому собрать весь необходимый театральный скарб — было делом не слишком трудным.

Двери закрылись за Вандой, едва она вошла, и автобус тронулся с места.

— Ванда! Ты с нами! — восклицали актеры. Они вскакивали с мест и тянулись к Ванде. Молодая актриса Ольга бросилась ей на грудь и заплакала.

— Ванда, Ванда, что же с нами будет? — шептала она.

— Странные вы люди, — громко сказала женщина. — С кем же мне еще быть? Спокойно, ребята! Спокойно! Нам всего лишь предстоят небольшие гастроли, — сказала она.

— На гастроли не ездят по ночам, — сказал Олег; он был лыс, безбров, коренаст и талантлив ужасно, он был хорош для всего бесцветного, бесхарактерного и незапоминающегося. Олега высоко ценила Ванда.

— Всякое бывает, — возразила Ванда. — Ребята, садимся, садимся! — твердо сказала она. Ванда прошла до конца салона, пожимая руки актерам, кого-то трепля по плечу и успокаивая. Но сама она не была спокойна. Она не увидела в салоне никого постороннего, если не считать водителя, абсолютно ей незнакомого, это несколько удивило Ванду. Водитель не в счет, он был занят только дорогой, к тому же кабина была занавешена; их никто не охранял, за ними, должно быть, никто не наблюдал, и вот это-то казалось странным.

Ванда снова вернулась в переднюю часть салона и села рядом с Олегом.

— В конце концов, мы все — актеры! — громко сказала она, не оборачиваясь. — И если нас приглашают, значит мы нужны. Значит мы интересны.

Актриса лет сорока, худая и нервная (ее звали Мариной), сидевшая спереди, обернулась к Ванде.

— Я уже собиралась ложиться, как вдруг услышала какие-то звуки в прихожей, — говорила она. — Я бросилась туда — и вижу, что дверь открывается. Нет, ее не ломают, но открывают ключом. Откуда у них ключ? Откуда они все знают про нас? Входят двое, я хотела закричать… я все это уже видела и представляла себе раньше. Может, мне это уже снилось когда-то. А мне тогда говорят, эти двое мне говорят: «Можете кричать, если вам так легче, но это бессмысленно. В этом нет смысла. Вы едете сейчас выступать. На улице стоит автобус, все уже собрались и ждут вас. И Ванда Лебскина ждет вас», — сказали мне. — Я здесь появилась на десять минут раньше тебя, — говорила еще женщина.

— Да-да, — рассеянно сказала Ванда. — Откуда они все знают?

— Нет, правда, они знают все.

— Может, им кто-то рассказал…

— Из наших?..

— Все может быть.

— А, по-моему, мы вроде мух, что летят на липкую бумагу, — сказал Олег.

— Странно, я думала, что ты спишь, — ответила Ванда.

Ехали они уже довольно долго, а Олег не принимал участия в разговорах и сидел с прикрытыми глазами, головою прислонясь к зеркальному стеклу и лишь иногда вздрагивал, когда встряхивало едущий автобус.

— Нет, я не сплю, — возразил он.

— А что, любуешься собой в зеркало? — спросила Ванда.

Но Олег не ответил.

— Нас, наверное, везут куда-нибудь за город, — сказала Марина.

— Возможно, — сказала Ванда.

— Сейчас завезут куда-нибудь в чистое поле… — сказал кто-то сзади.

— Завяжут глаза…

— И скажут: «играйте»!..

— И мы станем играть, — сказала Ванда.

— Быть или не быть? — вот в чем вопрос!..

— Нет вопроса: «быть или не быть»? Как нет и выбора. А есть только стечение обстоятельств, приводящее либо к смерти, либо к временному продолжению жизни, — сказали еще сзади.

— У Гамлета был выбор.

— Мы не Гамлеты. Все не могут быть Гамлетами. Да и время другое.

— Времена всегда одинаковы.

— Ничего они не одинаковы…

— Если прислониться к стеклу, — тихо сказал Олег, — то кое-что все-таки видно. А у меня здесь, с краю, зеркальный слой нарушен.

— И где же мы? — спросила Ванда.

— Кружим по городу.

— Мы в городе? — удивилась Ванда.

— Да, — повторил Олег.

— Ты знаешь это место?

— Знаю, — сказал Олег.

— Где это?

— Парк. Старая больница. И неподалеку от больницы, на краю парка — особняк со стеклянными террасами вокруг

— Что? — переспросила Ванда. — Так это?..

— Серый особняк, похожий на брошенное сомбреро, — сказал Олег. — И мы, похоже, приехали.

Олег вдруг выпрямился и застыл на сидении с неподвижной спиною. Автобус остановился. Они все сидели молча и ожидали в напряжении.

33

Быть может, зима теперь началась вопреки всем срокам и правилам, когда ее никто не ждал, когда на нее никто не надеялся, так показалось ему. Зима началась с его спины и затылка, и потом уже все больное и безвольное тело его захватила окоченением. И в уши его еще вливалось что-то неприятное и выморочное, что-то жалкое и досадное, чей-то плач или писк. С трудом он после веки разлепил и увидел, что зимы никакой нет. Ф. лежал на полу цементном в зале холодном, почти вовсе без света. Он был здесь не один, когда он только смог различать окружающее, так сразу увидел других людей, тоже лежавших, как и он, на полу и еще на стеллажах.

Шевелиться, шевелиться, двигаться, ползти, только в этом спасение, сказал себе он, но это непросто, сразу почувствовал Ф. И тогда он все же пополз, он подполз к лежавшему неподалеку человеку и хотел дотронуться до него, разбудить, быть может, растолкать… и вдруг вздрогнул. Человек был как живой, но он не был живым, его не надо было будить. Он был как восковая фигура, но он не был восковою фигурой. Ф. огляделся; такими же, должно быть, были и остальные: как будто живые, но не живые. Черт побери, не живые!.. Как будто восковые фигуры, но не восковые фигуры. Морг ли это был, склеп, анатомический театр или другое какое жуткое, невообразимое, зловещее хранилище? По углам стояли кресла, и в креслах тоже сидели неподвижные фигуры.

— Эй вы там, заткнитесь! — простонал вдруг Ф., простонал звукам, тем, что в уши его вливались мороком, вливались галлюцинацией. И, о чудо! звуки на минуту затихли, и вправду затихли. Значит звуки-то хоть были настоящими!..

Ф. наконец-то на ноги поднялся, и звуки снова взялись его изводить. Пошатываясь, он побрел на звуки, добрел до стены, потом до железной двери. Он остановился и прислушался. Это был плач, детский плач, слышал теперь Ф. Он ощупал дверь железную, но запоров на ней никаких не нашел.

— Эй! — сказал Ф.

Плач снова затих, Ф. разговаривал с этим плачем.

— Тихо, сопляки, тихо! — прикрикнул он. — Вы слышите меня?

— Слышим, слышим! — причитали дети. Потом они снова стали нюниться, каждый норовил помянуть маму, каждый хотел объяснить Ф., как ему плохо, как он хочет домой, как хорошо дома, как его любит мама. Душу Ф. саднило раздражение, но, как ни крути, дверной запор был на стороне сопляков, а потому приходилось с ними теперь ладить.

— Ну-ка, тихо! — еще раз крикнул Ф. — Так! Играем в игру под названием «Спасение атамана». Кто ваш атаман? Знаете?

Дети не знали, и Ф. объяснил:

— Я! Я — атаман! Я — лучший в мире атаман! Меня спасаем! Ищем замок! Ну! Быстро! Видим замок? Кто видит замок?

— Он высоко! Высоко! Не достать! Нам не достать! — наперебой выкрикивали из-за двери.

— Надо достать! Надо! Надо спасти атамана! А потом атаман спасет вас!

Дети совещались.

— Никак. Высоко. А надо принести что-то. Вот эту вот штуку принести, и тогда достать можно.

Что-то гремело за дверью, там происходило что-то, слышал Ф., может, путь этот и неверен, думал он, но другого пока нет.

— Нет! Нет! Никак! — говорили дети. Кажется, им уж удалось на что-то взобраться, но лишь не выходило с замком совладать, и вот щелкнуло что-то там, с другой стороны, Ф. на дверь налег, и та поддалась.

Ф. просунулся в дверь, и вмиг его окружили десятка полтора замурзанных, зареванных, чумазых детей. Они хватали его за руки, ревели опять. — А ну-ка тихо! — снова крикнул Ф. — Иначе атаман лично надает вам подзатыльников! — пригрозил он. — Вы любите получать подзатыльники?

— Нет! Не любим! Не любим, — возражали ему, впрочем, без боязни особенной. Странно, они, кажется, и впрямь признали его атаманом.

— А мы видели, как вас тащили, — сказал один мальчишка. — Вы тогда спали. А вас тащили. А мы видели…

— Правильно, — сказал Ф. — Атамана вашего заколдовали, но теперь он проснулся и из всех колдунов сделает окрошку.

— И мы пойдем к маме? — спросили его.