Непорочные в ликовании - Станислав Шуляк

Ч а с т ь п е р в а я

1

Затормозили тихо, как и ехали не спеша. Двое в песцовых сумерках, ненавидящие друг друга, с тяжелым наследством взаимности; сидения поскрипывают в салоне душном, один барабанит пальцами, другой презрительно пофыркивает, подобно жеребцу.

— Бог моли подсовывает ей сладкие вкусные платья из шерсти и шелка для пропитания ее потомства, а ее сатана пересыпает те нафталином. И не понимает смысла ни того ни другого действия, и никакие молитвы толком не избавляют ни от благостей, ни от козней обоих. Остаются только смутные ощущения и вечный страх, ее тоже дергают за ниточки, ее тоже гоняют с места на место, едва только оставляя призрак свободного выбора. И ей не понять, кто и зачем добивается ее смерти, — Ш. говорил.

— Проблем никаких не существует, кроме как в нашем воображении, — наконец отозвался Ф., ткнувши кулаком в стекло.

— Я сдам немного назад, а ты смотри в оба.

— Была охота копаться в дерьме!..

— Jubilemus!

— Обосремся!

Остановились возле дома со многими черными подворотнями, куда вглядываются они, приятели поневоле, в полукилометре от шлагбаума у переезда на железной дороге, и вокруг пустыри обесчеловеченные и кучи ржавого лома, и провода оборванные свисают со столбов покосившихся, будто побитая бурею рожь. Ш. дверь распахнул, чтобы плюнуть, и руль отпустил для того, и на пандусе около стены увидел грузчиков четверых, парней молодых в майках и куртках на голое тело, сидящих на корточках, своей простой предающихся забаве. И пар у них, довольных и веселых, шел изо рта. Привставали по одному и в лицо кулаком били небритого плачущего старика, похожего на какого-то артиста, а какого — сразу не вспомнишь, — заставляя того руки держать за спиной — удовольствие им было пачкаться в стариковой крови из обеих ноздрей и из десен и губ. Двое привстали, улыбаясь, и шагнули к машине и кричат: «Camarade»! — будто лязг кассового аппарата их фальшивые голоса. Ш. только дверь захлопнул и дал задний ход, приятель его Ф., сидевший неподвижно и гордо, как бонза, упал на стекло, выправился и ладони влажные отер о штаны. Оба они полагали себя сливками отчужденности и рассеяния, всевозможными видами содрогания лишь приумножали они плотность своего разнородного обихода.

Погони никакой не было и в помине, и проехали спокойно по дороге вдоль дома, заглядывая в подворотни. Афишку рассмотрели любительского театра, притаившегося тоже в этом доме, «Народный театр УБЛЮДОК» было выведено на полотне, но обоих это оставило в их равнодушии. Вой собачий, замешенный на тоске, временами доносился с пустырей, надежно врастая в холодные сумерки. Всякой твари жизнь ее обрыдла, безнадежная и беспорядочная.

— Не то, не то, — бормотал Ф., когда приятель его недоверчиво оборачивался к нему.

— Заладил одно, — недовольно возразил Ш. — Вышел бы и прогулялся, и рассмотрел все как следует.

Спорить не стал, вышел из машины и зашагал в одну из подворотен. Змейка узкая проскользнула по луже возле его ног, и он поддел ее ботинком. Ш. оставался в машине, но не выдержал, выскочил тоже и пустился вдогонку. Звезды во много карат, казалось, недотепою каким-то были растеряны на небосводе.

На пришельцев обратили внимание гревшиеся у костра — проститутки, бродяги и еще мелкота какая-то, которую не стоило и замечать. Ф. запрыгнул на пандус и с лязгом широкую дверь распахнул, которая по рельсам на роликах поехала направо. Стекло захрустело под ногами обоих. Трубы покореженные и автоклавы внутри темного пространства; и воздух шипел, и пахло мазутом, и лестницы, ведущей наверх, силуэт виднелся в глубине. Ф. рванулся и побежал, топая по полу и что-то опрокидывая на бегу, и Ш. за ним. Потом коридорчик темненький, будто подмышкой у кого-то, и — дверь открыта, дверь закрыта, — через комнату проскочили эти двое, через другую, потом снова коридор, Ф. брезгливо скалился на приятеля своего, и — раз! — дверь ногою отворил в комнатку, уборною оказавшейся, — уголок на одного.

— Ну, пошли что ли, — говорил Ш., и стали возвращаться. Одна досада задержала их исход.

— Не говорил я тебе разве!.. — буркнул Ф., уже сползая спиной по стене и на корточках замирая в молчании. — Ангелы уже собрались надо мной и вот-вот пропоют мне «Немногая лета», — сказал еще самому себе Ф.

В себя ушедшего приятеля Ш. трогать не стал и бродить один отправился по коридорам, иногда двери распахивая, встречающиеся по дороге. Как кошка видел он в темноте. Был он графоманом смысла и существования, и еще временами он позволял себе определенный экстремизм терпимости. Подошвами гремя по железным ступеням, на следующий этаж поднялся по лестнице около стены. И весь окунулся в мигающий свет в коридоре; вспыхнет на секунду неон — а Ш. в уступе дверном спрячется, — погаснет, и будто сверчок стрекочет, — Ш. бесшумно в другой перебежит за мгновения темноты и затаится, или в пересечении коридорном. Так весь коридор пробежал и обратно возвращался победителем: где-то двери пластиковые были прострелены, все в дырках от пуль, будто дуршлаги. В одной комнате микросхемами полные карманы набил, хотя и не знал, для чего ему.

— Сие есть науки храм в сплаве с задницей и задумчивостью, — торжествующе сказал себе Ш. с дежурным своим богоборческим оскалом. После снова ступенями железными громыхал, и невозмутимость нынешняя временный заряд гордости ему придавала.

Вышел на улицу и на дым от костра зашагал, стлавшийся по земле. Одна из шлюшек ему беззубым ртом улыбалась и рукою в перчатке разорванной призывно помахивала. Остальные напряглись. Отвернул от костра Ш. неожиданно, будто и не шел в направлении этом, и несло по земле ветром пепел газет и ветхие, неживые, словно мезозойские, листья.

2

Когда к машине вернулся, Ф. уже был здесь, занял место его за рулем, сидел с полным выражением отсутствия, о руль опершись подбородком и грудью. Постоял немного и на пустырь посмотрел, где нельзя было уже увидеть ни зги, все равно как осязание несуществующего был его взгляд.

— И что за басню ты еще для меня подготовил? — спросил, сам неподвижный, как изваяние.

— Вот странно, — через минуту отвечал Ф. с равнодушием тем же о слышимости для приятеля. — Сейчас только наблюдал, как человек выгуливал своего пса, который выгуливал человека. — В горле у него першило, и Ф., кадык опустивши, минуту себе прочищал горло с хрипением и надсадой. Был у него уже практически готовый план житейских бездействий, и все самое ничтожное и несущественное собирался он исполнять с абсолютным блеском его эксклюзивной настойчивости.

— А ну марш на свое место, дерьмо! — гаркнул Ш.; постоял тут же бесцветно, как будто и не был здесь вовсе, и пятернею своей как компостером припечатал на стекле. — Мир и его закат, — хмыкнул, — составляют аллегорию существа и его бремени, пригибающего того к смерти.

— Режущие слух и обоняние!..

— Проделки на ногах твердо стоящих, подобные радиочудесам. В пропорциях праздности!.. Не гляди на меня, как на чокнутого, баран. Марионетка не отвечает за своего водителя и за тех, кто глумливо подталкивает под руку того.

Ф. на место свое переполз, помогая рукою своим ногам, сначала одной, потом другой, и отпечаток серьезности и недвусмысленности был на — лице и в его жестах.

— Бойтесь данайцев, даже в кустах прячущихся!..

— Если бы папа с мамой, — с фальшивой плаксивостью говорил себе Ш., - зачали меня, сыночка своего, доченьку свою, только на два дня позже, то из меня бы получился Моцарт. Если еще на день позже, то — дебил. А так — ни то ни се. Что за грустная комедия ошибок!.. Бедный Шекспир!.. Совершенно иные таланты могли бы смешаться и расцветать во мне, — Ш. говорил. — И дверь раскрывши, в машину полез, долго копошась в своем простом действии и зад далеко отставив во тьму. — Эх и поторопились же!.. — пробормотал, застревая на полдороге. — Милый Ф., скажи, что ты меня обожаешь, или я умру, непонятый в любви.

— Я ведь говорил: сколько сюда ни возвращайся, все равно здесь не переменится ничего.

— Так что ж тебе, ублюдку, приснилось все?! — Ш. говорил, в безразличии ненамного повышая тон. Он старался преподать собеседнику своему урок точности или восторга, однако Ф. временами уверенно опережал нашествия его гуманитарной правды. — Ты свободен, как и всякая пичуга, но отчего только из уст твоих всегда исторгается сквернословие?

— Да что ж ты все о шлепанцах, баранья твоя кость?!

— Ты проиграл, — ткнулся Ш. восклицанием в пространство перед лицом. — Один-ноль в пользу моей рассудительности. И что за прелестный арабеск!.. — оба они временами старались создавать новую куртуазность, в очертаниях тайны, с приметами бреда.

— Постараемся обойтись без прославления мира, шмыгающего носом… в поисках своего последнего безумного приключения. Пифагоровы штаны во все стороны тяни!.. Не будем, приятель, вкладывать смуту покаяний во все автоматические грядущие смеси.