Непорочные в ликовании - Станислав Шуляк

— Так и поедем теперь, несолоно блевавши.

3

Ш. водрузиться на сидение не успел, вершка таки одного не донес зада до того, чтобы пружины чавкнули, принимая его округлости. Засверкало вдруг все, замигало, синие проблески раскатывались по почве, высвечивая каждую неровность ее, автомобиль серо-черный с мигалкою пронзительной на крыше сзади появился, как вор, Ш. дверь хотел захлопнуть, но и ту чуть не вырвали с корнем, выволокли и самого, бросили на капот, Ф. заметался, надеялся ускользнуть, и его выдернули быстрее пробки, всего ободрав и обломав по дороге, и вот уж бросили рядом с Ш., голова к голове. С полминуты били молча, сопя только и будто гнушаясь воплями жертв, рукоятями пистолетов били и кулаками — чем придется, после остановились передохнуть, двое на двое плюс оружие и неожиданность, и наблюдали, как еще один подходит из них, в дымке и свете фар, тщедушный, коренастый и с брезгливой тонкой губою.

— А-а, комиссар! — суетливо заголосил Ш., трогая одеревеневшим языком губы. — Неимоверное счастье видеть вас в добром здравии, но только уймите, Бога ради, своих головорезов до того, как они выпустят из нас дух.

— Закройся, дерьмо! — хмуро говорил мучитель Ш. и рукоятью пистолета двинул его еще раз по скуле.

— Ой-ой, больно, сволочь!.. — завопил Ш. — У меня от тебя аж яйца похолодели! Скажите же ему, комиссар!

Комиссар, как он ни был мал, когда подошел, еще меньше сделался ростом.

— Ну а завтра ты захочешь еще прав человека, — возражал он с тяжелой невозмутимостью, поводя глазом по шикарной подержанной машине Ш.

— Как граждане и обыватели мы находимся под сицилианской защитой закона, — согласился Ш.

Ф. понемногу сплевывал кровь и обдувал воздухом разбитую губу.

— Напрасно вы со мной, ребятушки, затеяли игру в игры, — с каким-то кривоватым добродушием комиссар говорил, взгляд наконец останавливая на поваленном Ш. Только железо капота спину тому холодило.

— А кстати, — в мажоре наигранной бодрости неугомонный Ш. восклицал, — вы не знакомы, наверное?! Ф., это комиссар Кот, чья мудрость и заботливость… ну и так далее. Комиссар, это друг мой Ф., человек богобоязненный и законопослушный!.. И поскольку…

Ш. за свое остроумие тут же еще по скуле получил, впрочем, на другое и не рассчитывал.

— А ну отвечать быстро, недоноски, — дыша ему в лицо луком, шипел лежавший на нем длинноволосый инспектор, — где вы были вчера оба между восемнадцатью и двадцатью одним? Ну? — и теплая струйка слюны стекла со скулы Ш. ему за ухо. И он взвыл.

— А позавчера в полдень? — невольно в тон попадая ярости длинноволосого товарища своего спрашивал Ф. другой помоложе. — и не вздумай вилять у меня, а то тут же прикончим на месте обоих!

— А в прошлый четверг до обеда? — шипел длинноволосый. Вопросы сыпались теперь наперебой.

— А в прошлую среду весь день? Вы думали, что вы просто катаетесь себе, и никто про вас не знает?!

— В четверг до обеда!.. Что до меня, — только хрипло пробормотал Ф., едва начинавший в себя приходить, — так я в прошлый четверг вообще не обедал.

— Комиссар, да что происходит? — снова голосил Ш. — Все эти дни мы были неразлучны, и провели их в полном почтении к правосудию. Что означают эти вопросы и эти мучения?

Длинноволосый единым рывком руки Ш. на ноги водрузил и, приставивши пистолет к его лбу, взвел курок большим пальцем.

— А ну заткнись! — заорал он. Все замерли, глядя на длинноволосого. Ш. только в ужасе зрачками крутил. Мгновенья зловещие истекали, подобно соку березовому накануне набухающих почек.

— Нужно только, чтобы он не обоссался, — заметил спокойно комиссар и потихоньку стал вокруг машины обходить на другую сторону. Он с любопытством разглядывал Ф., косящего глазом в сторону своего приятеля, того, что был на волосок от смерти. — И-эх, парень, хотел бы я знать, что такое скрывается за твоей одной буквой, — говорил комиссар.

— Что скрывается! Да ничего не скрывается, комиссар, — возбужденно и полузадушенно отвечал Ф. — Ничего и не может скрываться. Я же весь перед вами как на ладони.

— Говорил же я вам, чтобы вы мне больше не попадались. Говорил?

— Да чем же мы, объясните, попали к вам в немилость? — прохрипел Ф. — Подумать только, вы сделали из нас каких-то клефтов.

— Двое мальчиков, — с усмешкою говорил комиссар, неторопливо прохаживаясь на манер перипатетиков, — двое мальчиков из хороших семей… они убежали из школы, без дела слоняются по улицам, попали в дурную компанию, а это прямой путь к преступлениям. Родители же, естественно, упрекают власти за то, что те не принимают меры. А власти желают выглядеть получше перед уважаемыми людьми.

— Ну какие там мальчики, комиссар, — отчаянно шептал Ш., эксцентрически возводя взор на угрожавшее ему оружие. — Нам же обоим уже прилично под сорок. Мне сейчас до смерти ближе, чем вам чихнуть. Да вы только посмотрите, какая уже у меня щетина на морде седая, а вы же знаете, каким я раньше был чернявым!..

— Так! — отрезал вдруг комиссар. — Время не ждет! По коням! — И довольно поспешно первым устремился в машину. Помощники его мигом оставили свои жертвы и бросились за комиссаром. Ш., еще не верящий своему избавлению, рухнул на колени, словно подкошенный, и обмякший Ф. также сполз на землю около колеса. Двери хлопнули, мигалка и фары погасли, и машина комиссара бесшумно нырнула под невесомое покрывало темноты.

— Фух!.. — обессиленно пробормотал Ф., осторожно касаясь разбитой губы пальцем. — Живые пока. А знаешь, мне что-то это мудило комиссарово в последнее время начинает действовать на нервы. Еще немного, и я велю на Рождество его запечь в яблоках.

— Никто! — молитвенно повторял Ш., - Никто!.. Никто по поводу моего конца не сочинит «Aases Tod». Никто!.. Никто не напишет!..

— А ты попроси получше, приятель, — брезгливо отозвался Ф., - глядишь, и Анитра спляшет. Своими тонкими ножками. Едва касаясь земли.

— Будет он еще, ублюдок, мне заливать, — с ненавистью вдруг Ш. прошипел и прямо на карачках к машине пополз, и слезы стекали по лоснящемуся лицу его. — Где же ты это видел, свинья, чтобы кто-то теперь собак содержал и в такое время их вздумывал выгуливать?! Вот дерьмо! Вот уж свинья! Вот полудурок!

— Ишь ты, гвардии командир бешенства!.. — фыркнул Ф. с лицом в болезненном искривлении.

Они долго сидели в машине в темноте, зализывая раны и ссадины. Их теперь не было двое; они были один и один. Участь ночи — отщепление и равнодушие ко всем тем, кого ей удалось застигнуть врасплох.

4

— Ну, наш эфеб был сегодня на высоте, — говорил комиссар Кот, устроившийся на заднем сидении с выпиравшими пружинами и с двух сторон помощниками своими притиснутый.

— Из Фишки может выйти толк, — мотнул головой длинноволосый. — Вы, комиссар, кого угодно сделаете человеком.

— Ты, Кузьма, не слишком соловьем разливайся, — хмуро возразил комиссар. — Я недоволен тобой за прежнее…

— Какое такое прежнее? — быстро спрашивал тот.

— Такое! — отрезал комиссар.

— Я все-таки не понял… — начал длинноволосый инспектор Кузьма Задаев.

— И потом, я не слишком люблю соваться к шефу с пустыми руками, — перебил его Кот. — А будет именно так; причем, именно по твоей милости.

— Да ладно тебе, Борис, — с точною крупицей беззастенчивости говорил длинноволосый. — Придумаем что-нибудь.

Инспектор-стажер Неглин, двадцати четырех неполных лет от рождества его, сидел ошуюю комиссара и молча прислушивался к разговору старших.

— Ну, конечно, особенно ты придумаешь.

— Ну а что — шеф? Вполне приличный человек, если не считать перхоти, — сказал еще Кузьма, озабоченно почесывая у себя под носом.

— Поговори еще, — отозвался Кот.

5

В одно из внезапных мгновений Ф. вдруг вздрогнул и вспомнил о себе. Голову подняв, он поискал Ш., он ожидал увидеть приятеля бормочущим, саркастическим или скорбящим, но увидел вблизи профиль головы его с губою отвисшей, хотя и без признаков смысла в затененных чертах. Тот недаром прослыл умельцем бессодержательного, говорил себе Ф. Он потянулся рукою к двери, рассчитывая открыть ее беззвучно, но Ш., носом сопящий в сонном оцепенении, упредил осторожное движение своего пассажира.

— Ты, должно быть, поссать собрался? — говорил он, поежившись.

— Справить одну из своих безукоризненных потребностей, — легко согласился Ф. Он вышел из машины на обочину ночи и помочился, грудью вдыхая застывший безжизненный воздух. После вернулся и воссел возле Ш., протиравшего стекло неопрятною тряпкой. — Это уже Нуккапебка? — спросил он, вглядываясь в серевшие силуэты сараев и в фасады полуразрушенных зданий.

— Нуккапебка, Нуккапебка, — согласился Ш., заводя мотор. — Историческая родина безнадежности. — Усилием горла своего Ш. старался подготовить голос к изречениям незаурядного.