Сантрелья - Тамара Вепрецкая

Когда он ушел, я поняла, что положение мое стало еще невыносимее. Безысходность притупляла чувства, лишала надежды и настраивала на философский лад. Ожидание же сделало меня беспокойной. Я не находила себе места, и ужасно страдала от того, что ничего не знаю. Когда я жила в замке, даже придирки падре Эстебана не мешали мне быть активным участником событий. Я могла действовать, пусть в ограниченных пределах, но все же что-то предпринимать или, по крайней мере, наблюдать, как что-то предпринимается. Теперь я пребывала в полной неизвестности и имела право лишь на ожидание, могла только гадать, что происходит за пределами моего мерзкого приюта, что предпринимается моими друзьями, а что недругами, и кто все же является моим настоящим другом, а кто недругом. Я уже не могла даже спать и нервно топталась у стены, бренча цепью, то вставая, то присаживаясь, то передвигаясь, то останавливаясь. Это утомляло, но я ничего не могла с собой поделать. Сердце трепыхалось, а дыхание сбивалось, — так я всегда чувствовала себя перед экзаменами или перед каким-либо важным событием. Но экзамены в силах были лишь отразиться на настроении, слегка подпортить или изменить жизнь, однако, они не ставили ребром вопрос о жизни или смерти. Сейчас же моя нервозность была вызвана именно этим остро стоящим вопросом.

Так я металась по своей клетке довольно долго. Пыталась даже читать молитвы, как на русском, так и на латинском. Видимо, тем самым я и накликала визит совершенно неожиданного и нежелательного посетителя. Это был падре Эстебан. Он сказал, что по просьбе падре Ансельмо пришел осведомиться о моем самочувствии. Я поблагодарила его и, в свою очередь, поинтересовалась здоровьем старика.

— Он все также, не лучше и не хуже, — ответил священник. — Сакромонт ухаживает за ним, хотя скоро должен ехать. По словам врачевателя, раны святого старца почти затянулись, но большая потеря крови и старческий возраст не позволяют организму сопротивляться в должной мере. Он очень слаб. И теперь все в руках Божиих. Сакромонт хотел бы остаться, но старец настаивает на его немедленном отъезде. К счастью, Габриэлю уже намного лучше, и его выздоровление ни у кого не вызывает сомнений. Да, что-то я заговорился. Я ведь пришел сообщить тебе самое главное.

Я насторожилась. Действительно, падре Эстебан был сегодня необычайно разговорчив, но ничего хорошего это не сулило. Я уже изучила его вкрадчивую, почти ласковую манеру обращения со мной. Но искренен он бывал только тогда, когда, поучая и выражая недовольство, сердился и ругал меня. Затаив дыхание, я ожидала, когда грянет гром. И гром грянул:

— Дон Ордоньо, господин над всеми в этом замке, посовещался со своими вассалами и принял, наконец, решение. Его симпатия по отношению к тебе заставляет его глубоко переживать то, к чему он пришел, но спокойствие всех его домочадцев требует от него исполнения долга. Он прислал меня передать тебе, что завтра вы, ты и твой брат, предстанете перед судом Всевышнего. Мне поручено подготовить душу твою к этому событию.

В горле у меня пересохло. Так вежливо и обстоятельно мне сообщали о предстоящей моей смерти, более того — проявляли заботу и о моей душе.

— Спасибо, — просипела я.

— К какой же вере ты все-таки принадлежишь? — поинтересовался падре.

— Я же говорила вам. И говорила правду, — упрекнула я. — Я восточная христианка.

Он кивнул, осенил меня крестным знамением и сказал:

— Пойдем со мной.

— Куда? — удивилась я.

— Здесь есть подземная часовня, где я обычно помогаю узникам спокойно воспринять предстоящее, — и падре позвал надзирателя.

Тот не замедлил явиться и отцепил мои кандалы от стены.

— Нет-нет, — возразил падре Эстебан, — сеньор приказал снять с нее кандалы. Она не опасна.

Надзиратель беспрекословно повиновался. И священник повел меня по коридору подземной тюрьмы. Мы вышли на лестницу, поднялись два пролета, прошли каким-то мрачным коридором, где святой отец остановился возле глухой стены. Проведя по ней рукой, падре открыл потайной вход в подземелье. Туда мы и шагнули.

Складывалось впечатление, что разветвленный и запутанный лабиринт подземных коридоров составлял целый подземный город, окружавший замок. Едва переставляя ноги, я следовала за священником, бойко шагавшим вперед, словно цель, к которой он двигался, несказанно манила его. Ну, конечно, сбывалась его мечта. Я чем-то сразу не понравилась этому служителю божьему. Наверное, мои религиозные искания и отсутствие слепой веры не укрылись от глаз опытного чтеца душ верующих, и это сказывалось на его отношении ко мне. Я всегда знала, что приговор мне объявит именно падре Эстебан, давно он ждал этого момента. Что ж, завтра его вера восторжествует, и он отправит двоих еретиков или безбожников, в общем, вероотступников, на эшафот.

Вскоре мы достигли цели. Падре ввел меня в маленькую подземную часовенку, где на стене висело лишь небольшое деревянное распятие. Он велел мне встать перед Христом на колени и молиться, а сам внимательно слушал, как я произносила заученный текст. Удовлетворенно кивнув, он неожиданно прервал меня и пригласил сесть рядом с ним на скамейку, огибавшую часовенку по периметру стены. Я послушалась. Священник приступил к допросу, сначала задавая ничего не значащие вопросы, он, наконец, вовлек меня в откровенный разговор. И я, сама не заметив как, начала рассказывать ему о себе: о том, что привело меня в Испанию, как я попала в замок, о Коле, о его поисках Тартесса. В какой-то момент я, было, раскаялась в своей откровенности, но, во-первых, падре Эстебан очевидно обладал превосходными психологическими способностями и не одну душу подготовил ко встрече с Господом, а во-вторых, делать из этого тайну уже не имело смысла: это не могло уже ничего изменить.

Через некоторое время дверь часовни открылась. Вошли дон Альфонсо и Коля. Оба они одновременно бросились ко мне, но наследник замка в последнее мгновение слегка отстал, уступив дорогу брату. Какие чувства испытывал Николай, глядя на меня, я догадывалась: я очень хорошо помнила тот ужас, в который меня поверг вид моего брата после тюремного заключения и пыток. Однако, падре Эстебан прервал наше приветствие и приказал Коле встать на колени перед распятием.

Тем временем падре шептался о чем-то с доном Альфонсо, и мне стало до слез обидно, что все же добрые побуждения, вызванные его чувством ко мне, не одержали верх, и молодой хозяин пошел на поводу у тех, кто желал нашей смерти, более того он становился активным участником событий.

Дикой болью внезапно пронзила меня мысль, что теперь я уже точно никогда не увижу Святогора. Он вряд ли знает, где нас найти. Если даже он придумал, что предпринять, он не сможет привести это в исполнение. С другой стороны, это к лучшему. Ни к чему заставлять его страдать еще сильнее. И какое счастье, что его не будет здесь во время нашей казни!

Глава тридцать вторая ЗАБЛУЖДЕНИЯ

Извечное Время — пророк, и мудрец,

И лучший наставник заблудших сердец.

Дон Альфонсо и падре Эстебан совещались довольно долго, казалось, они в чем-то убеждали друг друга. В конце концов, священник в сердцах воскликнул:

— Ну, будь по-вашему! Я попробую! Но я не отвечаю за последствия!

И он решительно направился к двери.

— Я с вами, святой отец! — ринулся молодой хозяин вдогонку.

И они плотно закрыли за собой дверь, ничего нам не объяснив.

— Аленушка, как ты? — бросился ко мне брат.

— Ничего, Коленька, жива, — улыбнулась я. — Вкусила прелести тюремной жизни. Не понимаю, как ты выдержал там больше двух недель?

— Ко всему привыкаешь. Ну, да бог с ним! Давай лучше обсудим наше будущее, — перевел разговор Николай.

— Наше будущее — в прошлом, наше прошлое — в будущем! — грустно пошутила я. — А есть ли у нас будущее?

— Пока мы еще живы, а значит, способны размышлять и действовать.

— Ты — оптимист!

— И не скрываю этого, — заявил Коля.

— Хорошо. Давай размышлять, — согласилась я. — Во-первых, приговор известен и завтра будет приведен в исполнение. Во-вторых, на помощь нам рассчитывать не приходится. Сюда нас привели позаботиться о спасении души. Святогор не имеет понятия, где нас искать. Отсюда нас вернут в казематы вместе. К этому времени наш единственный друг уже уедет. Недаром падре Эстебан так поддержал святого старца и торопил Святогора с отъездом. Теперь у него развязаны руки. Он давно до нас добирался.

Николай задумался.

— Так, значит, дела обстоят таким образом, — медленно начал он рассуждать. — Я же все это время находился возле доброго старика Ансельмо, посветлел душой рядом с ним и совсем упустил из виду, что бывают и люди, совсем по-другому настроенные. — Он помолчал. — Погоди, разве этот молодой хозяин не питает к тебе нежные чувства?