Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

точно боясь свалиться, и, опираясь на палку, обёрнутую холщовой обмоткой, нерешительно крестится. Одет он в затасканную шинель нараспашку, из-под которой видна стёганая фуфайка. Мутные болезненные глаза тусклы, впалы, бледные щёки покрыты рыжеватой щетиной.

— А где жёнушка? Фрося где? — спрашивает он тревожно и начинает раздеваться, сбрасывая с себя одежду на пол подле порога.

— Не сумлевайся, Енюша, она добра-здорова; в гостях у отца, у твоего тестя, — торопится Клавдя утешить племянника.

— Экая бездомовка!

— Нет, Енюшка, зря ты такое про её. Домовитая баба и на все руки по хозяйству, дуть, ковать и уголье подавать, — весело вставляет Михайла и ласково глядит на долгожданного сына.

Раздевшись, Енька подсаживается к верстаку.

— Ну, как работаете, ребята? Хорошо, небось, живётся, не в окопах тут? А Терёшка-то как шибко подрос!

Додон скороговоркой отвечает:

— Живём не узко, широко — нечем. Когда едим харчисто, тогда и работаем чисто.

— А ты всё такой же ловкач на слово, складной говорок да песельник?!

Увидев, что Енька приехал грязноват и почёсывается, Михайла, несмотря на позднее время, говорит Додону:

— Ступай с Терёшкой, топи баню да воды нагрей побольше…

С гостем канителятся всю ночь до рассвета. Наутро, немного отдохнув, Енька едет за Фросей. В Попиху приезжают Прянишниковы: тесть с тёщей и шурин Енькин Колька Рубец. Пока Енька ездил за женой и гостями, Михайла достал где-то две бутылки мутной самогонки-первачу. В горнице за перегородкой — гости и домочадцы, все, кроме Додона и Терёши. За столом и без них людно. С самогонки развязались языки.

Расспросам нет конца. Енька бойко и хвастливо рассказывает, как он два раза был к «егорью» представлен, да революция помешала получить награду.

— Дело не в крестах, — говорит Прянишников, — жив остался — вот главное.

— Это родительское благословение спасло, опять же почитание бога и чудотворцев, — замечает Михайла, глотая очередную рюмку первачу.

— Нет, тятя, благословение ни к чему, и молитва, что Клавдя прислала, — всё это выдумки.

— Не говори, сынок, не говори не дело!..

— Нет, скажу! Своими глазами видел, как от германских снарядов наши церкви крошились, будто обабки под сапогом. А там ли богов не было?!

Сидящие за столом переглядываются. Енька, поняв, что против бога говорить нельзя, молча чокается рюмкой с тестем, с отцом и с остальными. Недолго все молчат. Енька первым нарушает неловкое молчание.

— Ну, это всё пустяки, а я, граждане, не с пустыми руками домой вернулся. Ну-ка, тятя, куда ты засунул мою тростку?..

— Палочка грузная, — говорит отец, доставая из-под лавки завёрнутый в обмотку винтовочный ствол.

— Ага, вот она!

Енька выходит из-за стола, вытряхивает на пол из вещевого мешка всё солдатское добро: жестяную кружку, ремень с бляхой, алюминиевую ложку, медную рукоятку от тесака, винтовочный затвор, приклад, перепиленный надвое, патроны россыпью, два голенища от офицерских сапог и достаёт даже ручную гранату, похожую на крупный лимон. Взвешивая гранату на ладони, он говорит:

— Вот штуковина! Одной на всех вас хватит и угол с простенком выворотит и потолок, пожалуй, перелистает.

— Енюшка, поосторожней!

— Не пришиби, батенька.

— Ничего, не трусьте, без капсюля не взорвётся.

— Поди-ко, взорвётся, — отмахивается Михайла, — на грех-то и ухват может выстрелить.

Енька быстро собирает винтовку. Через несколько минут, покрасневший от самогона, он стоит посредине избы и сам себе командует:

— Вперёд коли! Назад коли! От кавалерии закройсь! Прикладом бей!..

Гости и домочадцы теснятся за столом.

— Енюшка, не пальни. Поаккуратней, положь ружьё на полати, бога ради.

Енька щёлкает затвором и ещё раз показывает все солдатские артикулы, наконец, запыхавшись, садится за стол вплотную к Фросе.

— Жаль вот, штык второпях забыл прихватить, так в окопе и остался на память румынам. Ну да ладно, со здешними буржуями мы пулями расправимся, чуть что…

Михайла плещет чай себе на колени, изумлённо смотрит на Еньку: он ли это? Тёща-трясунья, хрустнув зубами, откусила краешек блюдца, замерла, уставясь на зятя.

У тестя всех раньше поворачивается язык:

— Позволь, зятёк, про каких-таких буржуев речь?

— Ну, про тех, что эксплоататоры, паразиты. К ногтю их — и вся недолга.

— И купечество? — еле переводя дыхание, спрашивает отец.

— Оно самое! — живо говорит Енька и, видя, что его разговор вовсе не по душе старикам, решает действовать напрямик. — А для чего тогда мне винтовка? А бомба для чего? Курей пугать, что ли? Ага! Вы думали, Енька на службе охлупнем останется, без понятия? Шалить изволите, фигу нате выкусите!..

Михайла слушает Енькину трескотню и, наконец, будучи сам пьяноват, сердито говорит:

— Ты думаешь, что там ума набрался? Нет, сынок, ты остатний умишко где-то растерял.

— Я сердечный неврастеник и прошу со мной не шутить! Сам полковой доктор давал определение. Ну-ка, Клавдя, где моя гимнастёрка? Подать сюда! Там, в кармане, история болезни и разные виды. Где гимнастёрка?! — кричит Енька.

— Да она в бане, вши выжариваются.

— Терёшка, сбегай!

Терёша приносит гимнастёрку. Енька выворачивает трудные кармашки и, потрясая документами, кричит:

— А знаете, это что? А? Чем это пахнет? — И, развернув две махонькие бумажки, по слогам читает: — Ры-Сы-Ды-Ры-Пы. Это большевиковская, а эта, на серой, меньшевиковская партия. Вот вам и Енька! Что? Каково? Выкусили? Душить капитал — и никаких гвоздей!..

— Гвоздей давно уже не стало, а капиталу с такой головой вовек не нажить, — едко замечает Михайла.

— Господи! Дела-то какие!.. — бормочет тёща и всхлипывает. — Енюша, скажи лучше, скоро ли опять царь будет?

— Царь? Да ты что, с печи свалилась? За такие слова мы из вагона двоих на ходу под откос швырнули. Не будет никакого царя! Не для того свержение делали, чтоб цари властвовали да пили вёдрами нашу кровь. И тестю теперь в старостах не хаживать, извините за выражение!..

— Что только будет, к чему это всё приведёт? — говорит захмелевший Прянишников, опустив глаза и думая: «Господи, какой я дурак, за кого я Фроську отдал!..».

— Без царя будет смута, без пастуха всегда стадо в разброде, — уверенно и твёрдо заявляет Михайла.

— Правду сказано: без хозяина дом сирота, — поддерживает его Клавдя и со слезами добавляет: — Худо, видать, я за тебя, Еня, бога молила, — вон ты каким вернулся, всё супротивное говоришь…

— Война всех отчаянными сотворила, — огрызается Енька. — А ты чего, тётка, по мне нюни-то распускаешь?

Михайла опять на сына:

— Енька! Ты не забывайся! Клавдя с пелёнок водилась с тобой. Она тебе была заместо покойной матери!..

Енька дуется. Берёт со стола одну бутылку, другую — обе пусты. Сердито бросает бутылки под лавку. Фрося толкает под столом Енькину ногу и что-то шепчет ему на ухо. Енька отмахивается:

— Ладно, об этом потом уговоримся.

Терёша с Додоном сидят в мастерской за верстаком. Притихнув, через дощатую перегородку они