Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

которых в ту пору не приходилось на двадцать деревень и одного экземпляра, и не от волостных работников, которые сами не особенно разбирались в событиях тех горячих дней, а от приезжих солдат-фронтовиков, благодаря большевистской пропаганде и, агитации, узнавали мужики усть-кубинских деревень правду о происходящем.

Имя Ленина прогремело в самых отдалённых глухих углах. Оно появилось, как яркий луч надежды, как знамя победное, всколыхнулось над массами народными.

По соседству с Попихой в деревню Кокоурево вернулся со службы солдат-большевик Николай Фёдорович Серёгичев.

После трёх лет разлуки с женой и ребятишками, Николаю Фёдоровичу хватило бы у себя дома всякой работы. Но ему некогда было заниматься домашними делами.

За лето и осень семнадцатого года он, деревенский тихий мужик, так изменился, что не только никто из соседей, но даже сам себя он не узнавал. Опоясанный пулемётной лентой с патронами, с трёхлинейной русской винтовкой, ходил Серёгичев по деревням и где словом, где действием наводил порядки, вытекавшие, по его убеждённому мнению, из самой сущности новой, рабоче-крестьянской советской власти.

Земля лежала под снегом, а Николай Фёдорович со своей неразлучной винтовкой ходил из деревни в деревню, и всюду где добрым, ласковым словом, а где и путем, как он говорил, революционного закона убеждал мужиков и баб-вдов солдатских:

— Снег неглубок, бродить нетрудно. Давайте-ка делите землю под кол, по едокам, как вон в Попихе поделили…

Люди собирались, шумели и решали большинством бедняцких и середняцких голосов делить землю.

Кулаки и зажиточные мужики пробовали возражать. Но где там! Серёгичева не собьёшь.

— Да ты хоть бы до весны подождал.

— Да ты хоть бы озимовые-то посевы пока что не делил.

— Да кто ты такой сомуститель, ходишь смущаешь народ?..

Серёгичев не обращал внимания на враждебные разговоры.

Не было у него никаких мандатов, кроме членского большевистского билета да винтовки. И ещё он был вооружён ленинским словом, самолично выслушанным в Петрограде, и этого было вполне достаточно для того, чтобы иметь право начинать переворот жизни в деревнях.

Как-то в Устье-Кубинском, придя в магазин купчика Цукермана, Николай Фёдорович, опираясь на винтовку, насчитал тридцать пар валеной обуви, висевшей пара к паре под потолком на шесте; зашёл за прилавок к хозяину и, вырвав из конторской книги лист бумаги, ткнул рыжим от курева пальцем, сказал:

— Пиши: «обязуюсь сегодня же всё наличие валеной обуви раздать безвозмездно нуждающейся бедноте…». Пиши!

Хозяин оторопело пожимал плечами, поглядывал то на Серёгичева, то на покрывшееся изморозью дуло винтовки.

А через десять-пятнадцать минут Серёгичев собрал в селе тридцать полубосых женщин-беднячек, привёл к Цукерману и, сбрасывая с шеста валенки, приказал женщинам:

— Обувайтесь! Это ваше.

— Грабёж! — робко проговорил Цукерман и выронил недокуренную папиросу.

— Реквизиция награбленного! — поправил его Серёгичев и, улыбаясь, глядя на женщин, повторил: — Обувайтесь, я вам говорю, в новые валенки, это ваше!..

Женщины охотно повиновались.

А однажды от одного из усть-кубинских торгашей, некоего Бунтова, Николай Фёдорович во время спора услышал слова злобной клеветы по адресу Ленина.

Не стерпело у Серёгичева сердце. Сказал он тогда немного:

— Конечно, Владимир Ильич — это громадная скала! Утёс! Он не нуждается в защите от такой, как ты, Бунтов, гнусной козявки… Однако получай!.. — и прикладом винтовки наотмашь шарахнул в пухлый живот подлого клеветника.

Когда Бунтов отдышался, Серёгичев посоветовал ему:

— Можешь на меня жаловаться хоть папе римскому, только не забудь сказать те слова, за которые тебя, стерву, убить следовало бы, а я лишь тронул легонько…

Нередко Николай Фёдорович появлялся в те дни в соседней Попихе. В повадках, в складе характера у него с Алексеем Туркой много было общего. Тот, как только приходил к нему Серёгичев, бросал в угол сапожную работу и сразу оживал:

— Анюта, грей чай для дорогого гостя!.. Анюта, собирай соседей да не всех: Михайлу и Афонькина приёмыша не зови, не надо.

Миша Петух, Лариса Митина, братья Менуховы, Пименко, Федя Косарёв, Николай Бёрдов и все другие прочие приходили в Туркину прокопчённую древнюю с деревянным дымоходом избу. Подросли попихинские ребятишки и, подобно взрослым, рады были послушать разговор бывалого человека.

Туркин любимец — Терёша Чеботарёв теснился тут же в толпе ребятишек и с любопытством посматривал на Николая Фёдоровича, сидевшего за столом.

Расстегнув ворот гимнастёрки, Серёгичев пил чай с гороховыми лепёшками, успешно заменявшими сахар. Напившись, он выдвинулся из-за стола, смахнул вышитым полотенцем пот и, оглядев всех, сказал сочувственно:

— Исхудал за эти военные годы народишко, исхудал! Кожа да кости!.. — и добавил ободряюще: — Ничего, потерпите малость. Всё утрясётся, и такая жизнь будет, какая и не снилась. Конечно, я буржуев не имею в виду. А вот молодёжь, вроде этих ребят-подростков, она и до полного коммунизма доживёт… Будьте уверены. Дело в надёжных руках товарища Ленина и его партии большевиков…

— И много этих большевиков? — спросил Алексей Турка, — у нас что-то кроме тебя пока никого и не слышно.

— Это потому, что я, видно, такой шумный. Есть, конечно, в волости большевики, а вообще-то наша партия не одну сотню тысяч насчитывает после Октябрьской революции.

— Ты был в ней, в революции? И царя сшибал и Керенского? — поинтересовался Терёша. — Хоть бы рассказал про революцию.

Слово за словом, вопрос за вопросом посыпались со стороны попихинских граждан, только знай, как ответить. А отвечать Серёгичева не учить. Язык навострился, режет, как из пулемёта, откуда и слов столько берётся!

И о чём он только не говорил в тот досужий час! И Алексея Турку похвалил за решительность при земельном разделе; и на вдову Ларису Митину пальцем показал, — «вот таким помогать надо», и тут же вставил, кого и как надо реквизицией ощипывать. Поговорив о разных житейских делах, близко касавшихся каждого, Николай Фёдорович, закурив толстую цыгарку табаку-самосаду и пустив до потолка дымное облако, продолжал:

— Тут, вот, Терёшка интересуется, как революция проходила. Не знаю, что вам и сказать?! Царя мы стряхнули. Побили полицейских, министров — в тюрьму. Взяли власть, да только не в свои руки, — «временным» министрам капитализма досталась власть… Большевики в феврале были кто в ссылке, кто за границей, не успели в те дни съехаться и поставить вопрос ребром, я так думаю… А временная власть и начала на народ снова, почём зря, хомут натягивать… А как съехались в Петроград, — Ленин из-за границы, где он от царских жандармов укрывался, да вернулись из ссылки и тюрем Сталин, Свердлов, Дзержинский и другие надёжные подпоры товарищу Ленину, тогда и началось. Не сразу, конечно. Сначала силу накапливали, а когда рабочих, солдат и матросов большевики организовали, — тогда юнкерам и временной власти — крышка!.. Я слышал своими ушами выстрелы с «Авроры»,