Витебский вокзал, или Вечерние прогулки через годы - Давид Симанович

Июньский закат отражается в волжской воде точно так, как сейчас где-то в другом краю, в другой дали отражается в Двине заходящее солнце.

Как будто земле доверена тайна небом родины на века - в тихом Плёсе Гора Левитана глядит задумчиво в облака. По ней, как песня, вьется дороженька, да в пору осеннюю - птичий гам. И, кажется, это душа художника о чем-то печалится по ночам.>

Прощай, Плёс! До встречи, Исаак Левитан! Скоро я снова увижусь с тобой, но уже в Витебске! И буду эгоистом: нет, не надо никому отдавать Левитана. А вот Шагала хорошо бы вернуть домой!

5 июля. Москва. Накануне вечером я был в театре Сатиры. Шла бессмертная "Женитьба Фигаро". Почти рядом (сидел в первом ряду) бегали, метались, хохотали герои Бомарше - артисты театра, куда с трудом попал: Татьяна Пельтцер, Андрей Миронов, Александр Ширвиндт. В середине второго акта, среди шумной комедийной суеты и веселого музыкального гама, я вдруг вспомнил о другой постановке "Женитьбы Фигаро". Наверно, я поступил опрометчиво и даже легкомысленно, когда, торопясь, набрал номер. В трубке зазвучал чуть хрипловатый, задиристый голос: "Да, я слушаю! Кто это?" Отступать было поздно и некуда. "Павел Григорьевич! - заторопился я, словно боясь, что разговор, не начавшись, оборвется. - Вам шлет привет тысячелетний Витебск!" Поздравив старейшину советской поэзии с восьмидесятилетием, я сказал, что в этом же, 1976 году, исполняется полвека нашему витебскому театру, в истории которого есть и его имя. А потом спросил, что осталось в его памяти о тех давних днях, когда он поставил на витебской сцене "Женитьбу Фигаро". Отвечал он кратко, почти односложно, что в этом красивом древнем городе работать с актерами было легко и радостно, и праздником стала премьера. А подробностей он не помнит. "Не помню, - повторил он. - И вообще, молодой человек, я еще спросонья, потому что вы меня разбудили…" Как я пожалел, что не во время позвонил поэту, для которого все до восьмидесяти были молодыми людьми. "Единственным утешением! - подумал я, - будет то, что не назвал себя, и он никогда не узнает, кто был его ранним назойливым собеседником в первый день после юбилея…" И уже, бродя по Москве, я бормочу: "Простите, Павел Григорьевич! Но все-таки я рад, что позвонил Вам. Рад, что в юбилейном для Вас и для нашего театра году вновь вокресла памятная страница, о которой в театральной летописи сказано так кратко: "Театр имени Якуба Коласа. 1933 год. Спектакль "Безумный день, или Женитьба Фигаро". Режиссер П. Г. Антокольский". А я буду помнить этот телефонный разговор, в котором для меня так много всего соединилось. И стихи, и театр, и строки, которые посвятил Антокольскому Ярослав Смеляков: "Есть особая горечь в улыбке твоей. Здравствуй, Павел Григорьич - Древнерусский еврей!"

6 июля. Вчера еще - в музее Маяковского. Разговор с директором Влад. Вас. Макаровым. Он подарил мне "Огонек" со своей публикацией о Маяковском. Разрешил поработать в отделе (я написал заявление). И - к Аиде Сердитовой, с которой уже знаком. В маленькой ее комнатке переписал копии 35 записок. А потом она милостиво, расположившись ко мне, принесла оригиналы в конвертах, чтобы я их подержал в руках. И около 300 минских с 4-х вечеров. Была и такая: "После выступления буду ждать у правой колонны напротив лавочек". Записки о том, что дорогие билеты, что это "доступно только нэпманам", много о непонимании, о том, "зачем о себе так хвалебно"… Но витебские записки уже у меня.

8 июля. На Припяти или на Волге - вблизи или издалека - глядел я на синие волны, на белые облака. И думал о бренном и вечном в таинственном шелесте дней. И сосен зеленые свечи стояли над жизнью моей.

Еду в Наровлю. По дорогое - Гулевичи. И я вспомнил пионерский лагерь, мой первый здесь, в этой деревне, из которого убежал.

Колосились щедрые поля там в первый раз после большой войны. Пионерский лагерь в сорок пятом - мы горды страной и голодны. Что нам "мертвый час" - мы столько мертвых видели, не доведись другим. И теперь у нас свои заботы: плеск реки, костра веселый дым. От полупустых обедов наших выручают ягоды в лесу. И впервые я букет ромашек удивленной сверстнице несу. Чувствую себя почти крылатым. Миг еще - и взмою в небеса. Пионерский лагерь в сорок пятом. Взрослых виноватые глаза.

15 июля. Как всегда, быстро промелькнули наровлянские дни, да и была-то неделька всего. Журнал "Комсомольская жизнь", и в нем - наша с Лученком песня "Вечно молод Комсомол". По вечерам - много разговоров с папой.

Из его рассказов. Первая мировая. Ему 25. Мобилизация. 397-я могилевская дружина. Интендант От Мозыря шли пешком до Кобрина, там - обмундировали. Бомба немецкая. Плен: 1915-21. Шахты. На полях помещиков… В 1910-ом году Симановичи перебрались из Вербовичей в Наровлю. Мовша Симанович - 1860-1924. Его жена - Броха Гузман, прожила примерно 80, единственная из дедушек и бабушек, которых я помню, умерла перед войной. Прадед Симон, видно, от него потом все дети стали Симоновичами, а он еще был бесфамильный. Его отец - мой прапрадед, наверно, тоже, как и папа, Гирш. Я нарисовал родословное древо с помощью папы - древо Симановичей. А мамино древо Городецких получилось у меня более пустым. Дед Давид Городецкий, он Львович - 1864-1928. Элька Яковлевна - 1863-1917. Значит, мои прадеды по маме: Лев и Яков, хоть имена звучали по-еврейски совсем не так. Рад был, что расспросил папу с мамой о моих предках. Надо уточнять все, что на древе…

27 июля. Мой отпуск уже позади. Были: Волга, Москва, Приять. А вчера Лена уехала в Польшу, а мы были на концерте, к сожалению, увядающей Майи Кристалинской. Но все равно в Зеленом театре парка Фрунзе мне было приятно ее слушать.

5 августа. То молодое, то старинное - твое лицо передо мною, изрезанное, как морщинами, Лучесой, Витьбой и Двиною. То заснеженное, то летнее, с летящей ратушею-птицей, твое лицо тысячелетнее всегда в историю глядится. Не избаловавано восторгами и летописцев отношеньем, оно останется в истории лицом с особым выраженьем.

9 августа. Умер Иван Павлович Мележ. В июле 1969 года он прилетел в Коктебель повидаться с женой и дочкой в nepepыве между