За старшего - Шамиль Идиатуллин

Там творилась какая-то ерунда. Рука Новиковой уже была перебинтована чем-то похожим на располосованную мужскую сорочку, не исключено, что из директорских запасов. Новикова держала руку на весу, но внимания на нее не обращала, а во все глаза смотрела на вещающего охранника. Который, покосившись на Еремеева, деловитым докторским тоном закончил не докторскую речь:

— Ну, диск посмотрите, сами все поймете — только сегодня же. На диске — всё. И у вас доступ к мейлу Терлеева есть ведь? Почту его тоже проверьте, Елена Николаевна, там интересно. Все, удачи.

— Откуда вы знаете, как меня…

— Ну Артем же, — терпеливо, будто не в первый раз, сказал мужик, улыбнулся и вышел.

— Что это? — спросил Еремеев, глядя на плоский футлярчик в руке у Новиковой.

Она перевела взгляд на футлярчик и, поспешно упихивая его в карман, сказала:

— Э, Павел… А вы с этим сотрудником знакомы или?..

Еремеев понял, что она просто не запомнила его отчество, но все равно обрадовался такому обращению и собрался было сказать что-нибудь остроумное про круг лиц, с которым предпочитает знакомиться. Но тут ребята с шумом, спотыканием и опрокидыванием мебели заволокли в приемную Шестакова и сухопарого джентльмена, сохранившего остатки лоска на отдельных фрагментах поверхности. Видимо, ту самую номенклатуру. Где уж охранник слово такое нашел.

Выглядели оба плохо, зато были живыми.

Вылетевшая из кабинета Людмила Петровна завертелась и заохала, опрокидывая все и всех. Выползший следом иностранец присел на стул, пьяненько улыбаясь. Новикова, взыграв действительно синим глазом, вскочила и принялась командовать, ругаться и немножко допрашивать. А Еремеев, выглянув в окно, увидел всполохи подлетающих к воротам синеглазок, подумал да и пошел обратно в КБ, к СПАЗу и народу. Здесь ему делать было нечего.

И никто на третьем этаже в ближайший час не вспомнил ни про мужика в форме охранника, ни про Гульшат с Захаровым, ни про фээсбэшников.

ГЛАВА 4

Чулманск.

Леонид Соболев, Марат Маликов

— А если они умерли? — спросила Неушева плаксиво.

Простреленный хлыщ зло хахакнул и тут же замолчал, шевеля выпендрежными подошвами, — больно стало. А Соболев рассудительно объяснил Неушевой и себе:

— Да живы, что вы, в самом деле. У того пульс, я же слушал, а Юрий Петрович — ну, сейчас мы его…

На того Неушевой было плевать, а вот за Захарова она переживала, как за родного. Теребила его, водрузила голову себе на колени и разве что искусственное дыхание делать не пыталась.

Под окнами шумело и клокотало — к выбывшим бойцам подоспела помощь. Которая бывает необходимой и несвоевременной. Соболев потрогал шею каэра, решил, что чем позже тот придет в себя, тем лучше. Осторожно, накинув шарф, поднял пистолет и подсунул его под спину любимому коллеге — так, чтобы контакта не было, но чтобы контрик, оклемавшись, даже испугаться потери табельного оружия не успел. И пошел к Захарову.

Захаров выглядел и впрямь не очень хорошо. Лицо у него было серым и осунувшимся, а дыхание дробным, как разговор в бричке.

Соболев не без труда опустился на корточки — все-таки хлыщ что-то ему не порвал, так отбил, — вгляделся в лицо Захарова, судорожно вспоминая правила реанимации вырубленных пенсионеров. Ничего определенного не вспоминалось.

— Так. А давайте-ка мы сейчас водички ему дадим, — сказал он, чтобы сказать что-нибудь, и уверенно подхватил Захарова за затылок, неожиданно горячий под мяконькой сединой. — Девушка, вы из чайника нацедите, пожалуйста. А, света нет. Ну тогда зачерпнуть…

— Стоп-стоп-стоп, — сказали сзади, и Соболев вздрогнул.

Рядом, тесня его, опустился на колени мужик в черной форме. Он отвел руки Соболева, подсунул ладонь под седину, не глядя отодвинул Неушеву, которая с готовностью отползла на пяточках, и начал что-то делать с Захаровым. Соболев несколько секунд оторопело пытался понять, что творится, по шевелению обтянутой черным сукном спины, с трудом поднялся. И сумел разобрать, что мужик, проворно перевернув пенсионера на живот, оттянул ему веко, губу, подержал руку на шее и вдруг сильно потер Захарову уши — счищая, как кожуру с арахиса.

Неушева ойкнула, а Соболев дернулся спасать старика. Но старик зашипел сквозь зубы и повел руками. Мужик одобрительно буркнул и сделал что-то возле головы Захарова — ладно не возле ушей. Отвел ладони в стороны, и Захаров сел, точно прихваченный к ладоням лесками.

— Юрий Петрович! — взвизгнула Неушева, бросаясь на дедушку и без малого ломая ему шею неуклюжим объятием. Мужик поспешно отодвинулся, встал и, отряхивая штанины, неровно отошел в сторону. Запах парфюмерного салона остался.

Захаров относительно прочно сидел на полу, озираясь с потрясенным видом, которому сильно способствовало щебетанье Неушевой. Как содержание, так и плотная пронизывающая форма. На словах «А этот гад вас ударил и за мной погнался с ножом» хлыщ на столе снова зашевелился и невнятно, но смачно выступил в столешницу. Соболев опять ощутил пару тяжких вязких комков в районе печени и посоветовал:

— Ты молчи, мужчина, а то сейчас второго разбудим.

— А второй кто? — полюбопытствовал оживитель старичков, разглядывая каэра, как интересную корягу.

Соболев почесал бровь, зыркнул на присутствующих и спросил:

— А вы-то кто, товарищ спаситель?

Мужик словно обрадовался:

— Да охрана, видите же. Меня тут послали обход провести, узнать, все ли в порядке. Ну и заодно, Гульшат Сабирзяновна, вам просили передать…

— А мы знакомы, да? — спросила Неушева, старательно вглядываясь в охранника, который так и не выходил из затемненного угла.

— Ну, вас-то кто не знает, — сказал охранник серьезно. — В приемную от соседей ваших звонили, из дома то есть вашего. Сказали, к вам в дверь котенок ломится, орет, не дается никому.

— Ой, — протянула Неушева. — Так это соседский, наверное. Он ко мне уже… Ой, замерзнет ведь. А Гавриловым звонили?

Охранник пожал плечами и снова склонился над контриком.

— Юрий Петрович, вы как? — спросила Неушева, разбрасывая беспокойные взгляды. — Мне, оказывается, домой… А, ну вы слышали. Или все-таки собрание надо провести?

Соболев прыснул. Захаров сказал:

— Собрание, Гульшат Сабирзяновна, боюсь, переносится, э-э, на некоторый срок. Молодой человек, на заводе что творится? Живые есть?

— Вскрытие покажет, — ответил охранник, и Неушева опять закрутила головой. Но неведомый котенок был для нее важнее любого вскрытия. Дите ведь совсем, боже мой, подумал Соболев, — оттого и храбрая такая. Будь постарше, впрямь под вскрытие угодила бы.

Захаров довольно бойко поднялся, проигнорировав протянутые с двух сторон руки, и вопросительно посмотрел на Соболева. Соболев изобразил губами: «Вечером». Захаров чуть кивнул и сказал:

— Давайте-ка я вас провожу, Гульшат Сабирзяновна. Защитник из меня, как показывает практика, никакой, но уболтать охрану или милицию — виноват, полицию, — буде они попадутся на пути, я, надеюсь, сумею.

Неушева покивала, снова рассыпалась в благодарностях, подхватила богатую шубу и нетерпеливо зацокала каблучком у порога. Захаров церемонно пожал руку Соболеву и охраннику, которому что-то вполголоса сказал, — тот так же вполголоса ответил, — протяжно посмотрел на хлыща, перекинул пальто через руку и вышел, пропустив Неушеву. Через секунду она сунула голову в дверь, прозвенела: «Спасибо большое, до свидания!» — и уцокала прочь.

Соболев с облегчением сполз на ближайший стул и спросил:

— Менты допрос где ведут, в приемной?

— Ну, пока намереваются, но, думаю, остановят выбор именно на приемной, — ответил охранник, выйдя наконец из темного угла. — Простите, у вас, часом, ручки с бумажкой не будет?

Соболев, подивившись несколько вычурному строю фраз, подумал, кивнул, пошарил по карманам, выдрал двойной листок из блокнота и протянул охраннику вместе с одним из карандашей, которые вечно таскал с собой. В первой командировке случайно получилось, а потом стало традицией. Охранник кивнул в ответ, сел на стул, чуть отставив ногу, буркнул что-то типа «Сейчас» и быстро зачиркал по листочку. Стих потребовалось записать или философское умозаключение вселенского масштаба. Не снимая перчаток, которые успел зачем-то натянуть. Недаром говорят, что охранная работа по интеллектуальной нагрузке уступает разве что депутатской. Кроссворды увеличивают словарный запас, постоянные размышления углубляют познание себя и мира, наблюдение за всем на свете выращивает логические навыки и чуткость к гармонии, а требования гигиены заставляют писать в перчатках. Даже лицо охранника, которое Соболев наконец рассмотрел, светилось живостью, умом и загаром. Или солнышком, залившим зал сквозь просторные окна. Чего-то меня в архивную стилистику бросило, надо печенку проверить, подумал Соболев с неудовольствием и спросил: