Фотография с прицелом (сборник) - Виктор Пронин

Наутро Анфертьев зашел за Светой, но та была очень расстроена – пропала сумочка. Вадим Кузьмич как мог успокоил ее, сказал, что почти наверняка сумочка осталась в машине Квардакова, и он, без сомнения, привезет ее, и оснований для беспокойства нет никаких. И столько было теплоты в голосе Вадима Кузьмича, что Света согласилась идти к заводу дальней дорогой, по набережной Яузы, которая в это летнее утро была так хороша, будто протекала не в каменном коридоре, а на просторе лугов и полей, и не бетонные громады высились по ее берегам, а трепетные березняки, и не бензиновый угар висел над ней, а самый настоящий речной туман. Короче говоря, Анфертьев и Света опоздали на пятнадцать минут, и все это время разнесчастный Квардаков бегал по заводоуправлению с сумочкой, всем рассказывал, как неловко получилось, как он подвел Свету Лунину, но все только посмеивались над бестолковым замом, который так разволновался из-за пустяка.

К тому времени, когда появились подзагулявшие Анфертьев и Света, их новый друг Борис Борисович Квардаков успел едва ли не трижды обежать заводоуправление с женской сумочкой, из которой временами доносился тяжелый перезвон ключей. При желании в нем нетрудно было уловить сходство с приближающейся грозой. О, если бы слышал Квардаков раскаты будущего грома, если бы знал, какую улику против себя так безоглядно творит своей легкомысленной беготней. Будут, будут к нему вопросы, и уже сейчас Анфертьев представлял их достаточно полно…

«Скажите, Квардаков, – вежливо спросит Следователь, – у вас была возможность снять копию Ключа?»

«Да я его в глаза не видел!»

«Многие утверждают, что вы могли это сделать. Помните историю с сумочкой кассира? Как получилось, что ключи пробыли у вас целую ночь?»

«Я только утром увидел сумочку в машине! Если бы я заметил ее вечером, то тут же отвез бы Луниной. Как вы этого не понимаете!»

«Но не отвезли. А как оказались напильнички в вашем столе?»

«Понятия не имею. Впервые вижу».

«А этот Ключ вам знаком?»

«Нет».

«Его также нашли в вашем кабинете. Он был тщательно спрятан под паркетом. Одна плашка вынималась, и в это углубление помещался Ключ. Выяснилось, что опилки, оставшиеся в надфилях, из того же металла, что и Ключ. Следовательно, Ключ изготовлялся именно этими напильничками. И то и другое найдено в вашем кабинете!»

«Совпадение!»

«Исключено, Квардаков. Как следует из заключения экспертизы, в настоящее время такой металл не выплавляется. Он довольно невысокого качества, со своеобразным химическим составом. Это металл прошлого века. Опилки из этого же металла обнаружены на ящике вашего стола. Мы сфотографировали вмятины на деревянной планке ящика. Они полностью совпадают с формой Ключа. Таким образом, цепь доказательств замкнулась. До сих пор было неясно лишь одно: как, когда вы смогли снять оттиски Ключа, как вы смогли изготовить копию? Но история с сумочкой отвечает и на этот вопрос…»

Вот такие примерно мысли пронеслись в склоненной голове Анфертьева, когда он увидел в конце коридора стремительно несущегося навстречу Квардакова. Борис Борисович шел широко, размашисто, и в его вытянутых руках в такт шагам раскачивалась сумочка, а Анфертьеву казалось, что это сам Квардаков раскачивается из стороны в сторону. Закачался зам, ох закачался.

– Ребята! – воскликнул он. – Так же нельзя! Я весь исстрадался из-за этой сумки. Избавьте меня от нее!

Никогда тебе от нее уже не избавиться, подумал Анфертьев. Наверно, я нехороший человек, наверно, я достоин осуждения. А Квардакова никто не считает плохим человеком. Бездельник, тупица и карьерист, он грабит государство на триста рублей в месяц, не давая ничего взамен, и за последние десять-пятнадцать лет взял из Сейфа больше, чем надеюсь взять я, но остается хорошим человеком. Что же получается… Стоит растянуть преступление во времени, и оно перестает быть преступлением? Если очистить Сейф за десять минут – это ужасно, за этим светит расстрел. Если же в этом Сейфе взять те же деньги, но не за десять минут, а за десять лет – сойдет! Все знают, что деньги Квардаков берет давно, много и безвозмездно. И это вписывается в мораль общества. Он сидит в президиуме за красным столом, осуждающе качает головой, сурово хмурит брови, заметив отступление от нравственности, от производственной и технологической дисциплины, вот-вот станет директором…

Но, если это так, значит, и мне кое-что позволено.

Борис Борисович Квардаков, имевший когда-то успехи в спорте, прыгун не то с шестом, не то с вышки, а может, просто прыгун на дальние или ближние дистанции, ныне заместитель директора по хозяйственной части, в зауженных штанах и мохнатом пиджаке, который самым необъяснимым образом умел воспринимать настроение хозяина – шерсть вздыбливалась каждый раз, когда Квардаков приходил в гнев, становилась мягкой и шелковистой, как на котенке, стоило Квардакову приблизиться к кассиру Свете, – так вот, этот самый Квардаков маялся, ходил по кабинету из угла в угол, и шерсть на его замечательном пиджаке висела клочьями – он был растерян и обезображен неуверенностью, не зная, как напомнить Свете и Анфертьеву, что он ждет их в гости!

Как понятны Автору его страдания! Не так уж просто, оказывается, пригласить ныне человека в гости. О, сколькими опасениями обрастает это благороднейшее дело! Не показаться бы навязчивым, не заподозрили бы в делячестве, в том, что хочешь ты выбить из своих гостей какие-то блага, льготы, услуги, не решил ли ты застольем расплатиться с ними за вещи, расплачиваться за которые постыдно, нет ли у тебя шального расчета через своих гостей познакомиться с зубным техником, мясником, театральным кассиром, членом приемной комиссии торгового техникума, не задумал ли ты поселить свою мать у себя в Москве и тем самым преступно нарушить законодательство?

И шагал, шагал из угла в угол бедный Квардаков, пока совсем не ошалел от непосильных мыслей. Хлопнув дверью, он вышел из кабинета, спустился во двор заводоуправления. И тут увидел в прозрачной рощице полузасохших деревьев мило прогуливающихся Анфертьева и Свету. И направился к ним широким шагом спортсмена – прыгуна с шестом в воду. Его небольшие глаза горели решимостью, кулаки были бледны от напряжения, шерсть на пиджаке встала дыбом.

– Значит, так, – сказал он тоном заместителя директора завода, – обязательства надо выполнять. Ясно?

– В самых общих чертах, – улыбнулся Анфертьев.

– Уточним в рабочем порядке, – отчеканил Квардаков.

– И в рабочее время? – спросила Света.

– Нет! Мы не можем тратить рабочее время на посторонние дела. Вы давали обязательство прийти ко мне в гости? Давали. Сегодня после работы едем. Вопросы есть?

– Есть, – Света сняла с пиджака Квардакова паутинку. – Форма одежды парадная?

– Рабочая!

– Добираемся своим ходом?

– Нет! На моей машине! В семнадцать ноль-ноль! Вопросы есть?

– А какой повод, Борис Борисович?

– Никаких поводов. Никаких предлогов. Никаких причин. Никаких самоотводов. Вопросы есть?

– Разрешите выполнять? – Анфертьев вытянулся, щелкнул каблуками.

– Чего выполнять? – растерялся Квардаков.

– Ну, это… то-се…

– Ребята! – воскликнул Квардаков облегченно, и шерсть на его пиджаке улеглась, заиграла на солнце радужными переливами. – Все есть. Ни о чем не думайте. Когда вы меня пригласите, можете смотаться за бутылочкой, за баночкой… Ребята, – он перешел на таинственный шепоток, – стынет в холодильнике… Стынет, – свестяще повторил он, и его маленькие глазки закрылись в предчувствии неземного блаженства.

Квартира Квардакова являла собой смесь бедности и достатка хозяина. Голые стены, пустой подоконник, плотные шторы, свободный от ненужных вещей стол, самые простые стулья, почти табуретки, и тут же стенка с баром, японский магнитофон с мигающими красными лампочками, с двумя гнездами для кассет, с дюжиной блестящих кнопок, с микрофонами по углам, магнитофон, вызывающий непреодолимое желание возобладать им немедленно и навсегда. В туалете у Квардакова висела японка, почти совсем голая, которая, как и магнитофон, тоже вызывала желание возобладать ею немедленно. И навсегда? – невольно возникает вопрос. И навсегда – хочется тут же ответить, не раздумывая. С одним только условием: чтобы не исчезала с ее губ невинно-порочная улыбка, заставляющая цепенеть неподготовленного посетителя, чтобы не просыхали капли на ее матовых плечах, чтобы плескалось море за ее спиной, и солнце вот так бы навсегда зависло, едва коснувшись алым краем теплых волн, и чтобы в глазах у юной японки навсегда осталась жажда обладания тобой, уважаемый товарищ, чтобы не надоел ты ей, чтобы находила она в тебе все новые достоинства и прелести как физического, так и нравственного характера. Чтобы устраивали ее твое семейное положение, зарплата, должность, гражданство…

Вот с такой японкой общался каждое утро Борис Борисович Квардаков, к ней торопился после работы. Она утешала его, выслушивала жалобы на жизнь, на то, что Света гуляет по заводской рощице с никчемным фотографом Анфертьевым, а не с ним, с заместителем по хозяйственной части, бывшим прыгуном и будущим директором.