Власть и прогресс - Саймон Джонсон

Над крупными индустриальными центрами вырос лес труб и повисло густое облако дыма. Первая текстильная фабрика на паровой тяге была построена в Манчестере в 1780-х годах, а к 1825 году их в городе было уже 104. Всего, по сообщениям современников, в городе работало 110 паровых машин. Один наблюдатель заметил,

«Паровой мотор в сотню лошадиных сил, обладающий мощью 880 человек, стремительно вращает 50 000 катушек для прядения тонких хлопчатобумажных нитей; на каждой катушке формируется отдельная нить, и вся эта работа производится вместе в огромном здании, воздвигнутом специально для этой цели, так искусно приспособленном к станкам, что в нем совсем не остается свободного места. Для всех работ на такой фабрике достаточно 750 человек; с помощью парового мотора они прядут столько же, сколько без станков пряли бы 200 000, и так выходит, что один человек работает за 266».

На ранних стадиях индустриализации загрязнение росло бесконтрольно. Оно стало причиной огромного числа смертей и невообразимо ухудшило жизнь большинства населения. Энгельс ярко описывал воздействие загрязнения на рабочий класс:

«Поистине отвратительно то, как общество в наши дни обращается с великим множеством бедняков. Их свозят в большие города, где воздух гораздо хуже, чем в сельской местности; отправляют жить в районы, которые из-за особенностей застройки проветриваются хуже прочих; лишают всех способов соблюдать чистоту, даже воды, поскольку водопровод прокладывают лишь там, где за него платят, а реки столь загрязнены, что для этой цели бесполезны; весь мусор, отбросы, грязную воду, часто даже собственные испражнения они принуждены выбрасывать и выливать на улицу, поскольку никак иначе от них не избавишься – и так их вынуждают заражать собственные жилища».

В 1839 году в Манчестере побывал сэр Чарльз Нэпьер – командир войск, присланных туда проследить за порядком. Он не был радикалом, как Энгельс, но состояние города и его поразило; у себя в дневнике Нэпьер записал, что это настоящие «врата ада на земле».

Печально известный лондонский смог, изначально порожденный сжигаемым углем, вызывал случаи «острого загрязнения воздуха», столь опасные, что за сто с небольшим лет они стали причиной половины всех смертей в городе.

И все же загрязнение было не единственной проблемой, из-за которой жизнь в Британии XIX века сделалась и короче, и тяжелее. Все более страшной угрозой для жителей больших городов становились инфекционные заболевания. В XVIII веке людям удалось справиться с некоторыми старыми и известными заразными болезнями, прежде всего с оспой; но многолюдные и быстро растущие промышленные города оказались идеальной площадкой для распространения новых эпидемий. Первая глобальная эпидемия холеры разразилась в 1817 году – и повторялась еще не раз, пока наконец, уже ближе к концу века, общество не осознало необходимость централизованно обеспечивать города чистой водой.

Уровень смертности в перенаселенных промышленных городах резко возрос. В 1831 году в Бирмингеме смертность на 1 000 человек составляла 14,6, а в 1841 году – уже 27,2. Схожий рост наблюдался в Лидсе, Бристоле, Манчестере и Ливерпуле. В новых городках и поселках, возникающих вокруг мануфактур, половина детей умирала, не дожив до пяти лет.

В нескольких районах Манчестера на более чем 7 000 человек было всего 33 туалета. В Сандерленде на 76 человек приходилась одна уборная. Эти «санузлы» по большей части не соединялись с городской канализацией и опорожнялись в выгребные ямы, которые чистили очень редко. Да и в любом случае канализационная система вряд ли смогла бы справиться с таким количеством человеческих отходов.

Настоящим бичом в такой обстановке стало очень старое заболевание – туберкулез. Следы туберкулеза ученые находят уже у египетских мумий; с тех времен эта болезнь регулярно встречается в густонаселенных местах. В XIX веке, когда скученность и антисанитарные условия в больших городах достигли беспрецедентных масштабов, туберкулез стал одной из основных причин смерти.

Заразные детские болезни – скарлатина, корь, дифтерия – тоже свободно распространялись и собирали свою жатву вплоть до середины XX века, когда были приняты эффективные программы вакцинации. Присутствие кори и туберкулеза, респираторных заболеваний усиливало воздействие загрязнения и повышало уровень смертности. Материнская смертность также оставалась высокой на протяжении всего этого периода. Распространялись инфекции и в больницах – вплоть до второй половины XIX века, когда врачи и общество в целом вполне осознали важность мытья рук.

В начале 1770-х годов население Манчестера составляло 20 000 человек. К 1823 году в городе жило уже больше 100 000 – в страшной тесноте, с недостатком воды, на грязных улицах, покрытых всепроникающей сажей.

Теснота, отвратительные условия, тяготы жизни и дешевый алкоголь породили еще одну проблему – рост насилия, особенно в семьях. Несомненно, домашнее насилие существовало и до индустриализации, а «хорошее обращение с детьми» по современным стандартам – в вопросах образования, питания, заботы – стало нормой только в XX веке. Однако в те времена, когда все пили слабый эль, алкоголизм оставался редкостью. Злоупотребление крепкими спиртными напитками в Британии началось, по-видимому, только после битвы при Рамильи, произошедшей в 1706 году. В XVIII веке англичане пристрастились к джину, и к середине XIX века алкоголизм цвел пышным цветом. А когда снизилась цена на табак, рабочий класс начал не только пить, но и курить.

Образованные британцы восприняли это как общий моральный упадок нации. Много писал об этом Томас Карлайл; именно ему принадлежит ходячее выражение «состояние Англии». Социальные романы, посвященные ужасам фабричной жизни, писали Чарльз Диккенс, Бенджамин Дизраэли, Элизабет Гаскелл и Фрэнсис Троллоп.

Медицинское обследование новобранцев для Англо-бурской войны, проводимое в 1899–1900 годах, показало, что англичане в целом глубоко нездоровы. Индустриализация обернулась катастрофой для здоровья нации.

В чем ошиблись виги

Томас Маколей в своей «Истории Англии», опубликованной в 1855 году, дает новейшим (для него) временам такую характеристику:

«Ибо история нашей страны за последние сто шестьдесят лет есть преимущественно история физического, морального и интеллектуального прогресса. Пусть те, кто сравнивает нашу эпоху с неким золотым веком, существующим лишь в их воображении, говорят о вырождении и упадке; человека, верно осведомленного о прошлом, настоящее не может не радовать».

Такой розовый взгляд на мир, известный как «виговская» интерпретация истории, имеет много общего с более современной экономической теорией «прицепного вагона производительности», который будто бы едет сам по себе. Обе точки зрения основаны на идее, что прогресс рано или поздно приносит благо большинству населения.

Рассказ Эндрю Юэра о распространении в Британии заводов и фабрик тоже излучает оптимизм 1830-х годов – и предвосхищает риторику нынешних техноидеологов. Даже описывая, как квалифицированные ремесленники теряют работу, Юэр уверенно замечает:

«Такова фабричная система, изобилующая чудесами механики и политической экономии, обещающая в будущем своем развитии стать