Бабель (ЛП) - Куанг Ребекка

«Это правда, что они остались без работы?» — спросила Виктория.

«Ну, конечно. Та работа, которую они выполняют, сейчас лишняя. Она должна была стать ненужной уже давно; просто нет причин, по которым ткачество, прядение, чесание или ровница не были бы уже механизированы. Это просто человеческий прогресс».

«Они, кажется, очень недовольны этим, — заметил Рами.

О, они точно в ярости», — сказал профессор Ловелл. Вы можете себе представить, почему. Что серебряная обработка сделала для этой страны за последнее десятилетие? Повысила производительность сельского хозяйства и промышленности до невообразимых размеров. Она сделала фабрики настолько эффективными, что они могут работать с четвертью рабочих. Возьмем текстильную промышленность — летающий челнок Кея, водяная рама Аркрайта, прядильный челнок Кромптона и ткацкий станок Картрайта — все это стало возможным благодаря обработке серебра. Обработка серебра вывела Британию вперед по сравнению со всеми другими странами и лишила работы тысячи рабочих. И вместо того, чтобы использовать свой ум, чтобы научиться навыку, который может оказаться полезным, они решили ныть об этом на наших ступенях. Эти протесты на улице не являются чем-то новым, вы знаете. Это болезнь в этой стране». Профессор Ловелл заговорил с внезапной, неприятной яростью. «Это началось с луддитов — нескольких идиотов-рабочих в Ноттингеме, которые решили, что лучше разбить машины, чем приспособиться к прогрессу, — и с тех пор это распространилось по всей Англии. По всей стране есть люди, которые предпочитают видеть нас мертвыми». Не только Бабель подвергается подобным атакам; нет, мы даже не видим худшего из этого, поскольку наша безопасность лучше, чем у других. На севере эти люди устраивают поджоги, они забрасывают камнями владельцев зданий, они обливают кислотой управляющих фабриками. Они не могут прекратить громить ткацкие станки в Ланкашире. Нет, это не первый раз, когда нашему факультету угрожают смертью, это только первый раз, когда они осмелились приехать так далеко на юг, в Оксфорд».

«Вам угрожают смертью?» спросила Летти, встревоженная.

«Конечно. С каждым годом их становится все больше и больше».

«Но разве это вас не беспокоит?»

с насмешкой спросил профессор Ловелл. «Никогда. Я смотрю на этих людей и думаю о том, что между нами огромная разница. Я нахожусь там, где нахожусь, потому что верю в знания и научный прогресс, и я использую их в своих интересах. А они там, где они есть, потому что упрямо отказываются двигаться вперед, в будущее. Такие люди меня не пугают. Такие люди заставляют меня смеяться».

«И так будет весь год?» спросила Виктория тоненьким голосом. «На улице, я имею в виду.»

«Недолго,» — заверил ее профессор Ловелл. Нет, к вечеру они уберутся. Эти люди не отличаются упорством. Они уйдут к закату, как только проголодаются или забредут в поисках выпивки. А если не уйдут, подопечные и полиция двинут их дальше».

Но профессор Ловелл ошибался. Это не было делом рук единичной горстки недовольных, и они не просто рассеялись в одночасье. Полиция действительно убрала толпу в то утро, но она вернулась в меньшем количестве; несколько раз в неделю появлялись дюжина или около того мужчин, чтобы приставать к ученым по пути в башню. Однажды утром пришлось эвакуировать все здание, когда в кабинет профессора Плэйфера был доставлен пакет, издававший тикающий звук. Это оказались часы, соединенные со взрывчаткой. К счастью, дождь просочился сквозь упаковку и уничтожил взрыватель.

Но что произойдет, если дождя не будет? спросил Рами.

Ни у кого не было хорошего ответа на этот вопрос.

За ночь охрана башни удвоилась. Теперь почту принимали и сортировали недавно нанятые клерки в центре обработки на полпути через Оксфорд. Сменяющаяся команда полицейских охраняла вход в башню в любое время суток. Профессор Плэйфер установил над входной дверью новый набор серебряных стержней, хотя, как обычно, отказался сообщить, какие пары соответствий он на них начертал и что они будут делать при срабатывании.

Эти протесты не были симптомами незначительных беспорядков. Что-то происходило по всей Англии, ряд изменений, последствия которых они только начинали осознавать. Оксфорд, который постоянно отставал от остальных крупных городов Англии примерно на столетие, мог лишь долго притворяться, что не подвержен переменам. Превратности внешнего мира теперь стало невозможно игнорировать. Это касалось не только рабочих мельниц. Реформы, волнения и неравенство стали ключевыми словами десятилетия. Влияние так называемой серебряной промышленной революции, термин, введенный Питером Гаскеллом всего за шесть лет до этого, только начинало ощущаться по всей стране. Машины, работающие на серебре, которые Уильям Блейк назвал «темными сатанинскими мельницами», быстро заменяли кустарный труд, но вместо того, чтобы принести всеобщее процветание, они вызвали экономический спад, увеличили разрыв между богатыми и бедными, который вскоре станет предметом романов Дизраэли и Диккенса. Сельское хозяйство пришло в упадок; мужчины, женщины и дети массово переезжали в городские центры, чтобы работать на фабриках, где они трудились невообразимо долго и теряли конечности и жизни в результате страшных несчастных случаев. Новый закон о бедных 1834 года, который был разработан для сокращения расходов на борьбу с бедностью, был по своей сути жестоким и карательным; он лишал финансовой помощи, если заявители не переселялись в работный дом, а эти работные дома были спроектированы так, что никто не хотел в них жить. Обещанное профессором Лавеллом будущее прогресса и просвещения, казалось, принесло лишь нищету и страдания; новые рабочие места, которые, по его мнению, должны были занять перемещенные рабочие, так и не появились. Воистину, единственными, кто, казалось, выиграл от серебряной промышленной революции, были те, кто уже был богат, и те немногие избранные, кто был достаточно хитер или удачлив, чтобы сделать себя таковым.

Эти течения были неустойчивыми. Шестеренки истории быстро вращались в Англии. Мир становился все меньше, все более механизированным и все более неравным, и пока было неясно, чем все закончится и что это будет означать для Бабеля или для самой империи.

Однако Робин и его коллеги делали то, что всегда делали ученые, — склоняли головы над книгами и сосредоточивались исключительно на своих исследованиях. Протестующие в конце концов рассеялись после того, как присланные из Лондона войска отвезли главарей в Ньюгейт. Ученые перестали задерживать дыхание каждый раз, когда поднимались по ступеням в башню. Они научились мириться с наплывом полиции, а также с тем, что теперь доставка новых книг и корреспонденции занимала вдвое больше времени. Они перестали читать редакционные статьи в «Оксфорд Кроникл» — новоиспеченном прореформаторском, прорадикальном издании, которое, казалось, намеревалось уничтожить их репутацию.

Тем не менее, они не могли игнорировать заголовки газет, вывешиваемые на каждом углу по пути в башню:

БАБЕЛЬ — УГРОЗА НАЦИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКЕ?

ИНОСТРАННЫЕ СЛИТКИ ОТПРАВЛЯЮТ ДЕСЯТКИ ЛЮДЕЙ В РАБОТНЫЕ ДОМА

СКАЖИТЕ «НЕТ» СЕРЕБРУ!

Это должно было огорчать. Однако на самом деле Робин обнаружил, что смириться с любой степенью общественных беспорядков довольно легко, если только привык смотреть в сторону.

Однажды бурной ночью, направляясь на ужин в дом профессора Ловелла, Робин увидел семью, сидящую на углу Вудсток-роуд и протягивающую оловянные кружки для милостыни. Нищие были обычным явлением на окраинах Оксфорда, но целые семьи встречались редко. Двое маленьких детей помахали ему рукой, когда он подошел, и вид их бледных, мокрых от дождя лиц заставил его почувствовать себя достаточно виноватым, чтобы остановиться и достать из кармана несколько пенни.

Спасибо, — пробормотал отец. Благослови вас Господь».

Борода у мужчины отросла, а одежда изрядно потрепалась, но Робин все равно узнал его — это был, без сомнения, один из тех, кто кричал ему непристойности по дороге в башню несколько недель назад. Он встретил взгляд Робина. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Робин ускорил шаг, и все, что мужчина мог сказать ему вслед, вскоре было заглушено ветром и дождем.