На берегах Ганга. Прекрасная Дамаянти - Грегор Самаров

— Обдумайте ваш поступок, милостивый государь! — закричал вне себя Нункомар.

Но капитан выставил на него саблю, и Нункомар почти под штыками солдат сел в паланкин с ругательствами и проклятьями.

Солдаты все напирали, носильщики ускорили шаг, слуги отступили, слонов повернули обратно, и блестящее шествие обратилось в бегство. Капитан проводил магараджу до наружных ворот, приказал часовым больше не пропускать его и спокойно отвел солдат в караульное помещение, точно все произошедшее было самым обыкновенным явлением.

Потом он отправился к губернатору доложить, что его приказание исполнено, и застал Гастингса в кабинете спокойно читающим письма.

— У меня есть поручение для вас, капитан, — сказал губернатор, выслушав доклад, — я имею основание предполагать, что эти господа, которых Нункомар хотел посетить, пошлют гонца в Лукнов к полковнику Чампиону с приказанием вернуться.

— Вернуться?! — вскричал капитан, забывая свою обычную сдержанность. — Вы отдали приказ?

— Это решил совет, — возразил Гастингс, — я же хочу, чтобы приказание не дошло до полковника Чампиона, понимаете?

— Понимаю, — отвечал Раху, — считайте, что ваше поручение уже исполнено. Но, — продолжал он робко и нерешительно, — вы хотите оставить Нункомара без наказания и на свободе?

— Его час настанет! — холодно заметил Гастингс.

Капитан поклонился и вышел, а Гастингс направился к баронессе Имгоф. Он весело и спокойно разговаривал с ней, шутил с маленькой Маргаритой, и Марианна вздохнула с облегчением. Она не решалась спрашивать, но, видя спокойствие своего друга, думала, что опасность миновала.

Известие об изгнании Нункомара дошло до советников. Генерал Клэверинг вскипел, но Момзон успокоил его, и они с Францисом отправились во дворец магараджи, где сидели до позднего вечера.

На другой же день советники послали губернатору приглашение на заседание. Гастингс явился, не желая дать повод думать, что он уклоняется от борьбы. Холодно и спокойно занял он председательское место.

— Мы разобрали поступившее вчера обвинение, — сказал генерал Клэверинг, — и потребовали от магараджи Нункомара предъявления доказательств, но его не пустили во дворец. Мы приписываем это обстоятельство ошибке или незаконным действиям мелкого офицера и потребуем от него объяснения.

— Я приказал выгнать магараджу, — надменно сказал Гастингс, — потому что не терплю подлецов и клеветников.

— Дворец принадлежит компании, — заметил Момзон, — и это наша резиденция.

— Пока я губернатор, это мой дом! — резко перебил Гастингс. — Но перейдем к делу.

— Наше расследование, — продолжал генерал, краснея от злобы, — привело к обвинению, которое я прошу прочесть мистера Франциса.

Францис взял приготовленную уже бумагу, в которой Гастингс обвинялся в получении двадцати тысяч фунтов стерлингов от Риза-хана и такой же суммы от матери набоба за назначение ее опекуншей над сыном.

В доказательство первого обвинения приводились показания свидетелей, служителей муршидабадского двора, которые готовы были подтвердить клятвой, что они получили означенную сумму от Риза-хана и передали губернатору. Как доказательство подкупа матерью набоба приводилось ее собственное письмо с печатью, в котором она подтверждала уплату этих денег.

Гастингс, сжав губы, выслушал обвинительный акт до конца.

Францис заключил чтение предложением вызвать обвинителя, чтоб обвиняемый оправдался перед ним. Гастингс вскочил в негодовании.

— Я запретил Нункомару вход во дворец и не допущу его сюда, если б даже мне пришлось собственноручно убить его! Я никогда не поставлю себя на одну доску с таким негодяем, и подобная мысль никогда не пришла бы мне в голову по отношению к англичанину и джентльмену. Защищаться против безумного обвинения было бы ниже моего достоинства, и я не признаю права за советом судить председателя.

— Совет сам знает свои права, — возразил Францис, — и если почтенный губернатор отказывается от оправдания, то это не меняет нашей обязанности разъяснить дело. Предлагаю приступить к следствию.

— А я объявлю заседание оконченным и все, что будет предпринято по этому делу, незаконным и недействительным! — сказал Гастингс и твердой походкой вышел из зала. Барвель последовал за ним.

— Самое лучшее было бы арестовать этих людей и послать доклад в Лондон, — сказал он, войдя с Гастингсом в его кабинет.

Гастингс уже вполне овладел собой.

— Нет, мой друг, — ответил он с улыбкой, — это поставило бы их слишком высоко, а на меня могло бы бросить тень; подождем, что они еще предпримут.

— А если полковник Чампион возвратится? — спросил Барвель. — Если он послушается приказания совета?

Капитан Синдгэм вошел с официальным поклоном. Гастингс вопросительно взглянул на него.

— Приказание вашего превосходительства исполнено, полковник Чампион не возвратится!

Три члена совета продолжали заседание, несмотря на уход губернатора, они признали письмо и печать бегум Мунни подлинными, даже не допросив ее. Они решили также не допрашивать Риза-хана и вызвали указанных Нункомаром свидетелей, низших слуг муршидабадского двора, которые явились через несколько дней и клятвенно подтвердили все пункты обвинения.

Гастингс, по-видимому, вовсе не интересовался деятельностью членов совета, предоставив им делать что угодно, продолжал вести текущие дела, а все свободные часы переводил оды Горация и занимался обширной перепиской с друзьями в Лондоне.

Он получил официальную бумагу, приглашавшую его на заседание для оповещения о решении по представленному обвинению, но не обратил на нее ни малейшего внимания. На следующий день ему принесли бумагу, скрепленную печатью совета. В документе подтверждались все пункты обвинения письмом бегум Мунни и клятвенными показаниями свидетелей, губернатор признавался виновным в получении взятки в сорок тысяч фунтов стерлингов. Ему предписывалось представить эту сумму в распоряжение совета. При этом все его распоряжения по делу муршидабадского двора считались недействительными, и назначалось новое следствие над Риза-ханом.

Посланный совета передал это решение дрожащей рукой. Гастингс взял бумагу, пробежал ее и, разорвав на четыре части, отдал обратно, сказав с ледяным спокойствием:

— Вот мой ответ! Я не имею ни малейшего желания интересоваться личными и частными делами этих господ, которыми они занимаются, собираясь без моего участия и председательства. Можете это передать им на словах.

Посланный удалился, дрожа еще сильнее. Даже этот низший служащий инстинктивно понимал, что собирается гроза над правительственным дворцом и всей Индией.