Случай Ковальского (Сборник научно-фантастических рассказов) - Стефан Вайнфельд

«Конечно. Не нервничать. Битва, собственно, уже выиграна. Теперь только войти в ракету. Переждать месяц. Выйти. Зайти в банк…»

Все время — о времени

От стен главного салона струился ровный свет, характер которого профан определил бы как «прекрасную имитацию дневного света Земли», а знаток — о, этот добавил бы еще кучу подробностей вроде подызлучения «дельта-23», отлично тонизирующего нервную систему космонавтов. Если бы не эти излучения, кто знает, были бы разговоры колумбов космоса всегда такими неизменно спокойными и доброжелательными, как те, которые происходили в главном салоне.

Джон взглянул через иллюминатор на быстро исчезающий вдали светлый шар Венеры (фотонная ракета миновала ее уже через восемь минут полета). Эта картина показалась ему столь же новой, сколь нов и неповторим мир, впервые видимый прозревшим слепцом.

— До сих пор мы действительно были слепыми, — продолжал Джон свои раздумья вслух. — Там, на Земле, никто из нас не мог заметить света, так как мы не могли воспринимать его скорости. Только сейчас, двигаясь со скоростью трехсот тысяч километров в секунду, мы видим свет. Чудесное зрелище!

Сидевший рядом француз, профессор Вавье, продолжил эту мысль:

— Больше того: вернувшись на Землю, мы весьма реально увидим время. Время, от которого сейчас бежим со скоростью света. Мой двухлетний сын будет уже тридцатидвухлетним мужчиной. Кто знает, может быть, через неделю я уже стану дедом.

Джон недоверчиво взглянул на часы. Они показывали 15 часов 11 минут 23 июля 1981 года. Третий день полета, который должен был продолжаться месяц для космонавтов и целые тридцать лет для остальных землян и, что самое главное, для доживающего свои деньки дядюшки Гарвея!

Японец Окада, Главный хронолог, заметил недоверчивый взгляд Джона и улыбнулся:

— Вижу, вы никак не возьмете в толк эти штучки со временем и пространством…

— Я когда-то читал рассказ Уэллса «Новейший ускоритель», — вмешался Вавье, — где время тоже «сокращается», как у нас.

— А мне как-то попался в руки «Потерянный горизонт» Джемса Хильтона, — добавил профессор Иванов, — повесть о некой долине в Тибете, где время текло медленнее. Впрочем, зачем в поисках «лупы времени» забираться в такие дебри? Достаточно посмотреть замедленный фильм (как обычно говорят, что совершенно неверно, все обстоит как раз наоборот — это фильм ускоренный!), чтобы увидеть, как, например, стакан, танцуя в воздухе, падает на стол несколько минут или цветок (вот тут-то как раз фильм замедленный) распускается за несколько секунд…

— Но пионером в этой области был, пожалуй, все-таки Андерсен, — датчанин Янсен не был бы датчанином, если б не сказал этого. — Вы, конечно, помните ту сказку, в которой принцесса перед самой свадьбой каким-то чудом оказалась на небе, провела там всего три месяца, а потом вернулась к возлюбленному. А за это время, так сказать, в «междучасье», на Земле прошло много сотен лет и бедная путешественница во времени нашла в своей столице лишь очень древний памятник некой принцессе, которая неожиданно исчезла перед самой свадьбой…

Космонавты замолчали, Джон думал: «А что будет, если наша экспедиция немного задержится и мы вернемся не в 2011, а, скажем, в 2100 году? Не будет ли просрочено право наследования?» Чтобы не думать о вероятности столь печальных обстоятельств, он снова заговорил:

— Можете меня обвинить в невежестве, но я никак не могу уразуметь всех этих различных времен. Для меня время — всегда время. Одно время.

— Неужели только одно? — с сомнением заметил профессор Окада. — Вы сами в это не верите. Сколько раз вам приходилось говорить и слышать, такие фразы: «Ну и времена нынче!», «Тяжелые времена» и так далее. Слышите: «времена», а не «время»! Множественное число!

— Так только говорится…

— Но так оно и есть. Почему время должно быть, черт побери, только одно? Время — это форма существования материи, ритм этого существования. Существование же может быть различным, следовательно, и ритмы тоже. Даже шарманка в состоянии менять ритм в зависимости от того, с какой скоростью мы вертим ручку. Даже у самого педантичного музыканта, постоянно с равными промежутками ударяющего по одной и гой же клавише, даже у него мы заметим смену ритма, ибо невозможно выдержать абсолютно одинаковую частоту и силу ударов. А что же тогда можно сказать о том симфоническом сверхоркестре, которым является мир! Совершенно ясно, что для такого Мафусаила, как, например, уран с его продолжительным периодом полураспада, тысяча лет то же, что для нас мгновение! И опять же наше человеческое мгновение, длящееся полсекунды, должно казаться астрономически большим промежутком времени какому-нибудь Антимафусаилу, например пи-мезону, который, как вычислил еще в 1961 году доктор Гляссер, «живет» едва ли не две десятимиллионные доли миллиардной части секунды!

— Теперь я кое-что понимаю, — виновато вставил Джон, но профессор Окада нетерпеливо махнул рукой:

— Человек, говорящий «теперь понимаю», еще очень мало разбирается во времени! «Теперь» — это для человека отнюдь не объективная современность, а… прошлое! Например, когда вы смотрите на Солнце с Земли, то видите его не таким, какое оно «теперь» в вашем понимании, а воспринимаете лишь то, что в данный момент зафиксировала сетчатка вашего глаза, то есть фотографию того Солнца, каким оно было целых восемь минут назад. Именно столько времени нужно свету, чтобы проделать путь от Солнца до человеческого глаза. Даже выражение моего лица вы видите не «теперь», а увидите лишь в будущем, правда близком, а именно через… одну трехсотмиллионную долю секунды, так как «теперь» я нахожусь от вас на расстоянии метра.

— И все это из-за Эйнштейна, — шутливо вздохнул профессор Иванов. — До самого начала нашего века со временем все было просто. Ньютон, как и многие до и после него, утверждал: «Абсолютное время движется равномерно и независимо от какого-либо объекта».

— Если бы я даже и не знал о теории Эйнштейна, — заметил профессор Вавье, — то все равно догадался бы сам, что с этой равномерностью и единством времени что-то не так. Еще в школе я заметил, что час игры в футбол значительно короче, чем час математики, которую я откровенно ненавидел.

— Господи помилуй! — не на шутку испугавшись, воскликнул профессор Иванов, — тогда каким же чудом вы заняли должность Первого математика? Если вы напутаете в вычислениях и «пнете» нашу ракету словно футбольный мяч в несколько ином направлении, то наш матч со временем и пространством может окончиться весьма плачевно! Мы можем вообще…