Чернокнижник - Максим Войлошников

Во фланг наступающим русским со страшной силой ударил «кудесник» Зейдлиц, хранитель рыцарской доблести, со своими кирасирами и драгунами. Быстро разделавшись с кавалерией, он перешел на пехоту, которая вдруг будто увязла в невидимой грязи, и на русские батареи. По свидетельству очевидца, остававшиеся от поголовного истребления шеренг небольшие отряды русских, лишившись команды, без патронов, стояли и даже не сопротивлялись, когда их убивали. В горячке боя в этом пассивном поведении никто не увидел ничего странного, зато задумались позднее. Артиллеристов изрубили прямо у их пушек, которые они отказались покидать, обхватывая руками. Левое русское крыло было разгромлено, загнано в болота и в собственный обоз, где солдаты разбили бочки с водкой и перепились вусмерть, не слушая никого.

Правое крыло еще стояло и даже погнало пруссаков вспять, захватив батарею. Но и здесь явился Зейдлиц с латниками и ветеранами-гренадерами Фридриха, которые сумели потеснить русское войско. Безумное ожесточение битвы достигло того, что умирающие враги грызли друг друга зубами, казаки докалывали раненых пруссаков, а местные жители впоследствии закапывали тяжелораненых русских вместе с мертвыми. К ночи, когда все обессилели, остались без боеприпасов и понесли огромные потери, бой затих. Это было одно из самых кровопролитных сражений за всю войну.

На следующий день Фермор покинул поле боя и, почти не преследуемый пруссаками, отошел. Он потерял убитыми, ранеными и пленными почти половину своего отряда. Пруссаки потеряли треть, но в основном именно убитыми, русское войско истребить им не удалось, зато они предотвратили соединение союзников, захватили у русских треть пушек и обоз и выиграли кампанию этого года.

Впрочем, русским не следовало чрезвычайно отчаиваться — французов в этом же году Фридрих разгромил трижды.

Взятые на правом крыле прусские пленные рассказали, что с утра из палатки короля Фридриха слышалось заунывное пение флейты, которое они между собой называли «похоронной музыкой для врага». Потом король отдал распоряжение начальникам. И в течение всего боя он появлялся в критических местах с неизменной флейтой в руке. Время от времени он почему-то начинал на ней наигрывать, вдохновляя войска, и тогда враг словно легче поддавался, как говорили пленные, рядом с королем падали убитые адъютанты, кони — но сам он был как заговоренный.

Хотя Фермор доложил о победе, вскоре стало ясно, что не совсем определенным исходом сражения он обязан только упорству русских солдат, о которое разбился порыв прусской пехоты. Генерал был отстранен от главнокомандования.

А рассказы прусских пленных, да еще и наших солдат, которые говорили, что во время боя вдруг на них сваливалось оцепенение, так что нельзя было пошевельнуть ни рукой, ни ногой, возбуждали весьма определенные подозрения у сведущих людей. Среди последних был и Лодья. Поведение генерала Фермора тоже казалось странным, на него словно напал некий паралич, так что армия лишилась верховного командования. То же можно было сказать и о некоторых других генералах.

Все это послужило Гавриилу Степановичу Лодье веским основанием, чтобы поднять перед верховной властью вопрос о необычных способностях и орудиях короля Фридриха, помогающих ему выигрывать сражения. И о том, как его победить.

Глава 43. Военное время

Лодья не оставлял занятий, направленных на общественную пользу, на поднятие народного духа, угнетенного превратностями и тяготами военного времени. Он продемонстрировал еще одну блестящую грань своего таланта: опубликовал ряд песен своей новой грандиозной поэмы «Похвальное слово строителю России», посвященной Иоанну Грозному. В ней он рассуждает о величии России, приобретенном при Иоанне, который увеличил территорию страны вдвое, присоединив Казань, Астрахань, Сибирское царство, и завещал установить главенство России на Балтийском море, что и было, бесспорно, достигнуто два столетия спустя, при Елизавете Петровне. Сам Петр Великий рисуется в поэме как продолжатель дел иоанновых, прерванных несчастным Смутным временем, порожденным страшным перенапряжением народных сил в ту нелегкую эпоху.

Он рассказывает о том, как Иоанн первый принял царский титул, подобно тому, как позднее царь Петр взял императорский, а короли надменных поляков, долго не признававшие его, ныне получают корону из рук русского царя. Он пророчит в поэме, что и французские короли, не желавшие признавать имперский титул России, когда-нибудь примут корону из рук русского императора (так и произойдет полвека спустя, в 1814 году).

Далее он развивает свое повествование. Во время тяжелой Ливонской войны Иоанн каленым железом выжигает боярскую измену — в этом многие узрели намек на недавние события, связанные с болезнью императрицы, арестом Апраксина и отстранением Бестужева, — правит топором и петлей. Такое ужасное самоотречение нужно в тяжкое время лихолетья. И благодаря тому, что все православные народы Европы видели в поступках Иоанна необходимое, хотя и жестокое наведение порядка, даже слово «опричник», обозначавшее верного царского слугу и в южных славянских языках звучавшее как «опрышек», стало обозначением беспредельщика в хорошем смысле этого слова и таким же нарицательным, как некогда сделалось имя грозного, но достойного валашского правителя Влада Дракулы.

А ведь было известно не только дело Апраксина, но шел слух, например, что Дмитрий Волков, протеже Петра Шувалова, секретарь Конференции, природный русский, постыдно продает пруссакам военные секреты. Про Малый двор и говорить нечего, с его дружественными связями с нынешними врагами.

Наконец, одним из великих достижений Иоанна Лодья считал то, что он, отрекшись от прежнего, потерявшего после поражения в Ливонской войне свою силу западного направления внешних сношений — новгородского, решился принять новое, северное, и создал неуничтожимый Архангельск, надежно защищенный льдами. Город архангела Михаила, заместителя Бога на Земле. Гавриила Степанович считал, что Грозный свершил великое дело, повернув всю страну лицом к северу и открыв на Руси широкую дорогу на полуночь. По образному выражению Лодьи, вдохнув полной грудью арктической стужи, государство Русское покрылось ледяной броней и превратилось из обычного бурого мишки, которого сильный охотник, вооруженный хорошим немецким клинком, может забить в рукопашной схватке, в матерого полярного медведя, которого никто и никогда в рукопашную одолеть не может. Именно поэтому жесточайшему врагу православия, польскому королю Сигизмунду Вазе, шведу по происхождению, несмотря на содействие большинства родовитых московских бояр, так и не удалось в Смутное время навязать свое правление Русской земле.