Полное собрание сочинений - Юлий Гарбузов

перестань. Мы не скандалить сюда пришли. Папа, мы хотим с тобой серьезно побеседовать, — сказал он.

— Только с тобой, Гена, здесь еще и можно беседовать, — уныло сказал Леонид Палыч. — У меня такое ощущение, как будто ты не младше Пети на пять лет, а лет на десять-пятнадцать старше. Говори, я слушаю.

Лида опять заплакала, и Петя обнял ее за плечи.

— Мамочка, перестань. Пожалуйста, мамочка. Мы с тобой. Мы не дадим тебя в обиду, успокойся, — сочувственно говорил Петя, поглаживая ее по вздрагивающей спине.

Она замолчала, вытерла глаза мокрым от слез носовым платком, высморкалась в него и, обняв Петю за талию, презрительно посмотрела на Калинича.

— Папа, почему ты в свои пятьдесят восемь рушишь семью? У тебя только начала налаживаться карьера, а ты от нее отказываешься. И маму огорчаешь к тому же, — удрученно спросил Гена.

— Видишь ли, Генчик, все обстоит совсем не так, как тебя информировали. Никакая карьера у меня не складывается. Просто такие проходимцы, как Бубрынёв и Чаплия, узнав о моем ноу-хау, захотели погреть на нем руки. Предлагают в обмен на соавторство должностной рост на старости лет. Такой обмен я считаю далеко не эквивалентным. Да на коей черт он мне теперь, этот должностной рост? Лишние хлопоты, только и всего. Болячка с чирячкой, — сказал Леонид Палыч с сарказмом.

— Ну, папа, так нельзя. Это уважение окружающих, хорошая зарплата, известность. Ты же не один живешь, в конце-то концов. А мама? А мы с Петькой? На нас тоже по-другому смотреть будут, если ты приобретешь солидный вес у себя в институте. Что ни говори, а детям авторитетных родителей карьеру делать легче. Ты это знаешь не хуже меня — сам мне когда-то говорил об этом. У Бубрынёва моща и сила, поэтому следует быть на его стороне. Воевать с ним опасно. Тут нужен какой-то компромисс, соломоново решение, — сказал Гена, завораживая отца своей теплой улыбкой.

— И маму так обижаешь! Если с ней что-то случится, мы тебе этого не простим, ты это понимаешь? — неуклюже влез в диалог Петя.

Калинич метнул на него гневный взгляд и нервно выпалил:

— Кто тебе сказал, что я кого-то обижаю? Никого я никогда не обижал! Вот ко мне относились и продолжают относиться неподобающим образом, так этого ты не видишь? Слепнешь в таких случаях, что ли?

— Ты параноик! Мама всю жизнь только и делала, что заботилась о тебе! А ты причины для ссор выискивал все время, сколько я себя помню! Вечно чего-то там от нее требовал! То пол тебе не так вытерли, то бутылку не закрыли! А сейчас еще и спутался с этой прошмандовкой! — выкрикнул Петя.

— Что? Что ты сказал? А ну-ка повтори, стервец! — разъяренно заорал Леонид Палыч, вскакивая со стула.

Петя тоже вскочил и, сжав кулаки, двинулся на отца.

— Папа! Петька! Прекратите! — закричал Гена, поспешно вклиниваясь между ними.

Петя сел на прежнее место и в сердцах хлопнул о стол ладонью с криком:

— Всех опозорил! Он меня сединами своими давит! Седина в бороду, а бес в ребро! Это точно о тебе сказано! Ты думаешь, мы не знаем, что ты дни и ночи пропадаешь у этой шкидры?!

— Не твое дело, сморчок зеленый! Ты, мерзавец, на отца кричать вздумал?! И не смей оскорблять эту святую женщину! Она спасла меня на старости лет! Это она помогла мне совершить эпохальное открытие! Рядом с нею я впервые почувствовал себя человеком! Это она поддержала меня в трудную минуту! Она единственная оценила мой интеллект, мой талант ученого и снисходительно отнеслась к моим недостаткам! В конце концов, она уважает меня как личность! Понял, негодяй?! — вскричал Калинич в исступлении и внезапно почувствовал, как у него за грудиной судорожно сжался тугой, тяжелый, жгучий ком.

Калинич бессильно опустился на стул, схватившись за грудь.

— Ладно, полно тебе играть, артист! Разжалобить хочет! Не выйдет! Да веди же ты себя как мужчина! Тоже мне — личность! — с презрительной усмешкой сказал Петя.

У Калинича от боли, обиды и возмущения застучало в висках. Глаза застлала красно-серая мгла, руки сделались тяжелыми, ноги ватными. Шум в ушах заглушил все окружающие звуки.

— Ну и негодяй же ты… — не сказал, а промычал Калинич, теряя сознание.

Он уронил голову на стол и начал медленно сползать на пол. Гена подхватил его под руки, пытаясь снова усадить на стул, но почувствовал, что тело отца обмякло и безжизненно съезжает вниз, словно мешок с песком.

— Да оставь его, Генка! Пусть поваляется, артист! Не мужеством, а жалостью берет. Ничтожество! — презрительно бросил Петя.

Но Гена закричал в испуге:

— Где нашатырный спирт?! Нашатырный спирт! Срочно! Скорую! Да вызовите же скорую! Труп отца будет на вашей совести!

Лида с каменным лицом медленно, очень медленно не подошла, а подплыла к аптечке и с олимпийским спокойствием принялась методично шарить в ней, неторопливо передвигая пузырьки туда-сюда. Демонстративно спокойной походкой она чинно продефилировала в комнату и вернулась с очками. Нарочито медленно она надела их на нос и стала, не торопясь, внимательно читать этикетки на пузырьках со снадобьями.

— Мама! Да ты дашь, наконец, нашатырный спирт?! Петька, скорую! Папа без сознания, не видите?! — надрывно кричал Гена.

— Тише, Геночка. Ради Бога, не кричи так — у меня голова болит. Не стоит он того. Он артист — Петя верно говорит. Притворяется, — медленно, как по нотам процедила Лида, протягивая, наконец, Гене долгожданный пузырек с нашатырным спиртом.

Петя подошел к телефону и тоже неторопливо набрал ноль — три.

— Алло, скорая? Тут вроде человеку плохо. Так, за сердце схватился, глаза закрыл и со стула падает. Калинич. Леонид Павлович. Пятьдесят восемь недавно исполнилось. Адрес…

Гена попытался вынуть из пузырька пробку, но она никак не поддавалась. Сломав ноготь, он схватил лежащую на столе вилку, откупорил, наконец, с ее помощью пузырек и поднес к носу отца. Тот неподвижно полулежал на стуле, откинув голову на спинку, никак не реагируя на резкий запах аммиака. Дрожа от волнения, Гена приподнял ему голову и снова поднес пузырек. Через пару секунд отец завертел головой и, отвернувшись от пузырька, открыл глаза.

— Папа! Папа! Понюхай еще! Ну, еще разок! Вот так. У тебя нитроглицерин есть?! Где у тебя нитроглицерин, папа?! — пытался до него докричаться Гена.

Калинич, не в силах произнести ни слова, похолодевшей и белой, как мел, рукой с трудом дотянулся до брючного кармана и едва заметно постучал по нему пальцами. Гена достал из него пробирку с крошечными таблетками и сунул одну в рот отцу. Через минуту Калинич снова потянулся