Аврора Флойд - Мэри Брэддон

Обед прошел довольно приятно. Полковник Мэддисон с аппетитом ел блюда, нарочно приготовленные для него, и хвалил повара Меллишского Парка, Мистер Лофтгауз объяснял Авроре план новой школы, которую он намеревался выстроить для пользы родного прихода Джона. Аврора терпеливо слушала довольно скучные подробности, где пекарня и прачечная занимали главное место. Она прежде уже об этом слышала, потому что вряд ли строились церковь, больница или какое бы то ни было благотворительное заведение, которое дочь банкира не помогла бы строить. Но сердце ее было довольно обширно, и она всегда рада была слышать и о пекарнях и прачечных.

Если на этот раз она интересовалась менее обыкновенного, мистер Лофтгауз не примечал ее невнимательности, потому что, по своему простодушию, он думал, что разговор о школах не может не быть интересен. Ничего не может быть труднее, как заставить людей понять, что вы не интересуетесь тем, что особенно интересует их. Джон Меллиш не мог бы поверить, что разговор о скачках не интересен для мистера Лофтгауза, а провинциальный пастор вполне был убежден, что подробности о его филантропических планах для пользы прихода должны быть восхитительны для его хозяев.

Но владелец Меллишского Парка был очень молчалив и сидел с рюмкой в руке, смотря через стол и голову мистрисс Лофтгауз на освещенные солнцем вершины дерев между лугом и северным коттеджем. Аврора с другого конца стола видела этот взгляд и тень помрачила ее лицо, выражавшее какое-то решительное намерение, запрятанное глубоко в ее сердце. Она сидела так долго за десертом, устремив глаза на абрикос, лежавший на ее блюде, что бедная мистрисс Лофтгауз пришла в совершенное отчаяние, не получая того значительного взгляда, который должен был освободить ее от истории ее отца, о тигровой охоте, которую она слышала уже в сотый раз. Может быть, она никогда не дождалась бы этого женского сигнала, если бы мистрисс Поуэлль не сделала какого-то замечания о заходящем солнце. Мистрисс Меллиш вышла из задумчивости и вдруг вздрогнула.

— Девятый час, — сказала она, — не может быть так поздно!

— Да, Лолли, — отвечал Джон, смотря на часы: — четверть девятого.

— Неужели? Извините, мистрисс Лофтгауз, не пойти ли нам в гостиную?

— Да, душечка, пойдемте, — отвечала жена пастора, — и поболтаем хорошенько. Папа будет пить слишком много бордоского, если станет рассказывать свои истории, — прибавила она шепотом. — Попросите вашего доброго мужа не поить его так много бордоским: потому что он будет страдать завтра печенью и скажет, что Лофтгауз должен был удержать его. Он всегда говорит, что бедный Реджинальд виноват, зачем не удерживает его.

Джон тревожно посмотрел вслед жене, когда три дамы проходили через переднюю; он закусил губы, приметив мистрисс Поуэлль возле Авроры.

«Кажется, я выразился довольно ясно сегодня утром».

Четверть девятого, двадцать минут, двадцать пять. Мистрисс Лофтгауз, блестящая пианистка, и никогда не бывает так счастлива, как разыгрывая Тальберга и Бенедикта перед своими друзьями.

В двадцать семь минут девятого мистрисс Лофтгауз сидела за фортепьяно Авроры, разыгрывая прелюдию, требовавшую таких необыкновенных экзерциций правой руки через левую и левой через правую, что мистрисс Меллиш была уверена, что внимание ее приятельницы не будет отвлечено от фортепьяно.

За длинной гостиной Меллишского Парка была уютная комнатка, обитая розовым ситцем и меблированная кленовыми стульями и столами. Мистрисс Лофтгауз не просидела за фортепьяно и пяти минут, как Аврора вышла из гостиной в эту комнатку, оставив свою гостью с мистрисс Поуэлль. Она остановилась на пороге двери взглянуть на вдову прапорщика, которая сидела около фортепьяно в позе восхищенного внимания.

«Она подсматривает за мною, — думала Аврора, — хотя веки ее опущены и она делает вид, будто смотрит на бордюр носового платка. Она видит меня, может быть, своим подбородком или носом. Почем я знаю? она вся составлена из глаз! Ба! неужели мне бояться ее, когда я никогда не боялась его. Чего мне бояться, кроме…

Голова ее, вместо надменной позы, опустилась, и грустная улыбка промелькнула на ее губах.

«Кроме того, чтобы сделать тебя несчастным, мой милый муж. Да — и она вдруг приподняла голову с прежней надменностью, — мой муж, муж, сохранявший свои супружеские обеты столь же незапятнанными, как в ту минуту, когда они были произнесены твоими губами!»

Я пишу, что она думала, помните, а не то, что она говорила. Она не имела привычки думать вслух; я, впрочем, никогда не знала никого, кто имел бы эту привычку.

Аврора взяла кружевную косынку, которая была брошена на диван, и накинула ее на голову, зарывшись облаком, черного кружева, сквозь которое бриллианты сверкали как звезды на полночном небе. Она вышла в балконную дверь с глубоко затаенной целью в сердце и с решительным блеском в глазах.

Часы на деревенской колокольне пробили три четверти девятого. Наконец звуки замерли в летнем воздухе. Аврора подняла глаза на вечернее небо и пошла быстрыми шагами по лугу к южному концу леса, обрамлявшему парк.

Глава XXIV

КАПИТАН ПРОДДЕР ПРИНОСИТ ДУРНЫЕ ИЗВЕСТИЯ В ДОМ СВОЕЙ ПЛЕМЯННИЦЫ

Пока Аврора стояла на пороге балкона, человек, стоявший на широких каменных ступенях перед парадной дверью, вел переговоры с лакеем, который не впускал его с презрительным равнодушием опытного слуги.

Этот человек был капитан Сэмюэль Проддер, приехавший из Донкэстера после полудня, отобедавший в Рейндире и приехавший в Меллишский Парк в наемном гиге.

— Да, мистрисс Меллиш дома, — отвечал слуга, осматривая капитана с критическим видом, который был довольно досаден бедному Сэмюэлю, — но она занята.

— Может быть, она отложит свои занятия, когда узнает, кто желает ее видеть, — отвечал капитан, сунув руку в свой широкий карман, — она заговорит другое, когда вы отнесете ей вот эту карточку.

Он подал ему карточку со своим именем и адресом: на ней также было написано, что он был владельцем судна «Нэнси Джэн».

Лакей взял документ между большим и указательным пальцами и рассмотрел его так подробно, как будто это был какой-нибудь памятник средних веков; новый свет засиял в уме его, когда он прочел о «Нэнси Джэн» и он взглянул на капитана первый раз с чем-то похожим на интерес.

— Вы сигары желаете продать? — спросил он.

— Сигары! — прибавил Сэмюэль Проддер, — вы принимаете меня за контрабандиста, что ли? Я родной дядя вашей барыни, то есть я… я знал ее мать, когда она была маленькой девочкой, — прибавил он с замешательством, вспомнив, как его профессия отдаляла его от мистрисс Меллиш и ее мужа. — Отнесите же ей мою карточку!

— У нас обедают гости, — сказал лакей холодно, — и я не знаю, воротились ли дамы в гостиную; но если вы родственник барыни — я пойду и посмотрю.

Лакей ушел, оставив бедного Сэмюэля кусающим ногти свои от досады, что он проболтался о своем родстве.

«Этот молодчик теперь будет смотреть на нее с презрением, когда он узнал, что она племянница старого шкипера, который возил товары по комиссии и не может держать язык за зубами», — думал он.

Лакей воротился, пока Сэмюэль Проддер упрекал себя за свое сумасбродство, и уведомил его, что мистрисс Меллиш нет дома.

— Кто же это играет на фортепьяно? — спросил Сэмюэль Проддер с скептической грубостью.

— Жена пастора, — отвечал презрительно лакей. — Бывшая гувернантка, верно; она играет слишком хорошо для настоящей леди. Барыня не играет — так, только иногда. Прощайте.

Он затворил стеклянную дверь без дальнейшей церемонии и не пустил Сэмюэля в дом к его племяннице.

«Как подумаешь, что я играл в мячик с ее матерью, — думал капитан, — а теперь ее слуга поднимает передо мною нос и запирает от меня дверь!»

Он, скорее, был огорчен, чем рассержен. Он не ожидал ничего лучшего. Только бы ему на минуту очутиться лицом к лицу с дочерью Элизы и он не боялся последствий.

— Я пройдусь по парку, — сказал он кучеру, который привез его из Донкэстера, — вечер такой прекрасный, приятно погулять под деревьями. Выезжайте на большую дорогу и подождите меня у рогатки.

Кучер кивнул головой, махнул бичом и погнал свою престарелую лошадь к воротам парка.

Капитан Сэмюэль Проддер шел медленно. Парк был для него неизвестной местностью; но когда он ехал мимо него, он с восторгом глядел на раскидистые дубы, на освещенную солнцем мураву. С изумлением моряка любовался он красотою этого покойного местечка и спрашивал себя: не приятно ли было бы для старого моряка кончить дни в такой однообразной лесистой тишине; вдали от шума бурь и кораблекрушений, от могущественных голосов страшной глубины, и, после обманутого ожидания, не видев Авроры, капитану было утешительно пройти по росистой траве по тому направлению, где с безошибочным топографическим инстинктом моряка он знал, что находится рогатка.