Псион - Джоан Виндж

Уже в дверях он обернулся, переводя взгляд с нее на меня и обратно. В течение минуты между ними что-то происходило, чего я не мог почувствовать. Его лицо не изменилось.

— Я не нуждаюсь в этом. Я ни в ком не нуждаюсь. — С этими словами он вышел и не вернулся.

Джули отпустила меня и отошла. Я осел в кресле, судорожно отыскивая в карманах упаковку камфоры, вытащил ее и сразу вспомнил Дира. Затем скомкал ее и швырнул в сторону двери.

— Проклятье! Я не хотел, чтобы так получилось. Дир был моим лучшим другом. Я хотел помочь ему! Почему, ну почему он мне не верит? Почему он… — Я осекся, увидев ее лицо. Она стояла неподвижно, и я не пожелаю врагу испытать то, что я прочел в глазах Джули. Она старалась держаться (но ее чувства были слишком губительны для нее, они всегда превышали то, что она могла выдержать, а особенно сейчас…) Вся она излучала страдание.

Я глубоко вздохнул, ломая руки:

— (В чем дело? Джули… мне уйти? С тобой все в порядке?)

Она была в панике, большая слеза побежала по ее щеке.

— Будь оно проклято, Кот! — Слезы хлынули потоком, она зарыдала. — (Не делай этого!)

Я крепче вцепился в кресло:

— Прости.

— Ты не виноват. Это не важно. — Она закрыла руками рот. — Как я могла так ошибаться! Зибелинг. Во всем виноват только он.

— Джули, он не хотел.

— Ты знаешь, что он сказал мне? Это была правда. Я не нужна ему. Он не хочет меня видеть, ему попросту наплевать.

— Нет, все совсем не так. Он знает тебя… — я барахтался в словах, словно беспомощный щенок, чувствуя себя последним идиотом, — …лучше, чем кто-либо другой. — Кроме меня.

— Да, это так. Он испытал такое чувство… впервые с тех пор, как потерял жену и сына. Я верила, что я — особый случай, но вновь ошиблась. — Она кусала губы и вытирала глаза.

Я подошел к Джули и обнял ее. Она прислонилась к моему плечу, рыдая. Ее горе наполнило меня, стало моим, и на секунду у меня возникло желание прервать контакт. Но я должен был предоставить ей опору.

И так тихо, что я едва расслышал, она произнесла:

— Ненавижу все…

Я прижал ее крепче, такую теплую, и поцеловал сверкающую полночь ее волос.

— Нет, Джули, нет. Все будет хорошо.

У меня перехватило горло, я едва мог произнести это. Я понимал, что ей необходимо побыть с кем-нибудь. Я не задавал вопросов, лишь пытался показать ей, что она не одинока и не должна оставаться одна. Через некоторое время рыдания затихли. Я тяжело вздохнул и сказал:

— Джули… В Старом городе я не выучил ни одного стихотворения. Хочешь анекдот? — Джули отпрянула от меня, посмотрела как на ненормального и усмехнулась. — Что может сказать говорящая крыса весом в полтонны?

— Понятия не имею.

Понизив голос на октаву, я пробасил:

— Кис-кис-кис…

Она улыбнулась и вдруг захохотала. Какое-то время мы стояли, как два идиота, и смеялись до слез. Потом, не будучи уверен, что имею на это право, я предложил:

— Если хочешь, давай обсудим то, что произошло.

Помедлив, она кивнула. Мы сели за стол. Джули закрыла лицо руками, и черные волосы волнами упали ей на грудь. Я только сейчас заметил букет полевых цветов, которыми она украсила комнату: они увядали в вазе, стоящей между нами; от них веяло весной.

Какое-то время Джули молчала, почти боясь взглянуть мне в глаза.

— Как странно… Всегда так тяжело говорить о себе… Такая дурацкая история.

Наконец она открыла доступ в свое сознание, в свою память. Я увидел Джули маленькой девочкой, которая слишком много знала об окружающих, которая разделяла с любым встреченным ею человеком каждую эмоцию и не могла утаить свои мысли… Воспоминания о годах, проведенных в сверкающем и абсолютно пустом мире, где вещи значили гораздо больше, чем человеческая жизнь, где люди — и ты это знал — совсем не беспокоились ни о тебе, ни друг о друге: и понимаешь, что само твое существование — оскорбление для близких, с каждым доказательством ты отдаляешься от них все дальше…

Передо мной прошли картины и образы, когда она, наконец, покинула их, а затем попыталась уйти из жизни, не в состоянии выжить в холодном мире со своими чувствами и мириться с их отсутствием у других. Она пыталась найти выход там, где его не было, сопереживая боль, ненависть и лишения окружающих, всегда стремясь помочь им, потому что по-другому она не могла. Она сочувствовала страждущим просто потому, что такова была ее натура, и люди злоупотребляли ее добротой, оскорбляя ее лучшие чувства. Все, что ей нужно теперь, — это покой и кто-нибудь, кому она может доверять.

Но вот она вспомнила Зибелинга, и я увидел, что Джули верила в то, что именно он — тот, кто ей нужен… Рыдания вырвались у нее. (Потому что это было именно так.)

— Джули, чего ты стыдишься?

— Я всегда всех отталкивала. Я хотела утопиться, потому что не могла ужиться даже с собой.

— Это неправда. — Я легонько встряхнул ее. — Ты ни в чем не виновата. Человек не может открываться первому встречному — должна быть защита. Но если ты рождена с шестым чувством, то не чувствуешь такой защиты, и никто не знает, как тебе ее предоставить. Дело совсем не в тебе, ты не можешь винить себя в том, что ты такой родилась.

Она нахмурилась.

— Я знаю, что говорю, Джули. Послушай меня. Не виновата ты и в том, что пыталась любить его и хотела его любви. А тот, кто потерял твою любовь, настоящий осел…

Она глубоко и прерывисто вздохнула.

— Зибелинг не винит тебя за страдания или боль. Он помог тебе освободиться от привычки переживать все сразу и ранить этим себя. Он должен понимать, насколько это тяжело.

Если в Зибелинге была хоть половина тех качеств, которые она видела в нем, то он действительно помог ей, однако сейчас мне было очень сложно притворяться, будто я верю, что он всего лишь человек. Она почти улыбнулась, потом лицо ее изменилось, как если бы она не знала, что и подумать.

— Он не хотел, Джули. Он не в себе из-за той дьявольской игры, которая здесь ведется, он не способен анализировать, чересчур переполнен виной и растерян. Разве не это ты пыталась показать мне? Он не отдавал себе отчета в том, что говорил. — Однако я тоже не осознавал, что говорил в данную минуту, не обращая внимания на слова, желая только отвлечь ее и вывести из угнетенного состояния. — Он напуган и рассержен, потому что по-настоящему любит тебя, но боится признать это. Боится потерять, как в свое время потерял жену.

Она вздрогнула и поднялась.

— Правда?

— Конечно. — Я говорил, не понимая, откуда приходят слова, почти забыв, о ком идет речь, потому что… — Потому что он не единственный, кто испытывает такие чувства к тебе. — До меня дошло, что я сказал, после того, как вырвались слова, и я понял, что это правда. — (Я люблю тебя.)