Школа жизни. Честная книга: любовь – друзья – учителя – жесть (сборник) - Дмитрий Быков

На следующий день я проснулась в шесть часов и лежала в постели, с тоской глядя в потолок. Я представляла, как он выходит из корпуса, ищет меня и убегает, не дождавшись. «Хватит с меня занятий спортом», – мрачно думала я. Вдруг тихонько приоткрылась дверь, и тонкий голосок его дочки спросил: «Тетя Саша, ты чего не идешь? Мы же ждем». Я мигом вскочила, кое-как натянула спортивный костюм и выбежала на крыльцо. Он стоял и улыбался:

– Саш, давай бегать, а?

В тот день мы не бегали, а гуляли вдоль берега. Он держал дочку за руку и рассказывал мне, как учился в школе, как поступил в институт, о том, как встретил свою жену и полюбил ее. Я, тринадцатилетняя девчонка, шла рядом, мне было приятно, что он так доверяет мне, и было горько от того, что я еще ребенок.

Пришел день отъезда. Я проснулась на рассвете, вышла на балкон и долго плакала, понимая, что мы больше никогда не увидимся. В шесть утра, как обычно, я вышла на улицу в спортивном костюме. Он стоял немного задумчивый, один.

– Пошли немного пройдемся: я ногу подвернул вчера, не могу бегать, – предложил доктор.

Я улыбнулась. Шел он ровно и даже не прихрамывал. Мы пришли на берег, сели на теплые скамейки.

– Саша, ты умная девочка, у тебя все будет хорошо. Ты скоро вырастешь, станешь красивой и найдешь своего человека. Не грусти.

Улыбнулся, встал и ушел.

Так в далекой Анапе закончилось мое детство.

Лусине Кандилджян

Зимние цветы

Я училась в простой ереванской школе в начале восьмидесятых. А он сидел за одной партой с Армине. Она была чем-то на меня похожа – такая же голубоглазая, только, в отличие от меня, вечно улыбалась. С ней он был таким хорошим мальчиком. Я ей даже завидовала. А ко мне приставал на каждой переменке: дергал за волосы, дурашливо лез с кулаками. Наконец эта игра в кошки-мышки мне надоела. Как-то я ухватила его за сорочку и начала трясти так, что от нее отлетели пуговицы. В тот же день он пожаловался своей маме, которая, встретив меня после школы, начала отчитывать:

– Ты почему оторвала пуговицы? Разве девочки так поступают?

Я молчала, не оправдывалась. Как же я его тогда ненавидела! Разве жаловаться маме достойно? И, уж конечно, не по-мужски.

Через пару лет его перевели в другую школу, где изучали английский, а наша была с французским уклоном. Сама не знаю почему, мне было грустно оттого, что он уходит. После этого он иногда приходил навестить нас, бывших одноклассников.

Вскоре наступил тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год. Мне тогда исполнилось шестнадцать.

– Папа, ты не поверишь, – возбужденно вбежала в дом из сада моя младшая сестра. – Представляешь, наша вишня зацвела! Второй раз за год. Может, у нас и вишенки будут?

– Вряд ли, – покачал головой папа. – Цветущая вишня в декабре – это, по крайней мере, очень странно. Природные аномалии не к добру.

И действительно: это были всего лишь «цветочки», а «ягодки» не заставили себя долго ждать.

С тех пор прошло ровно двадцать пять лет, но каждый из нас в деталях может вспомнить события того дня.

Я училась в девятом классе. Наша старая школа стояла на возвышенности. Каждый раз, когда внизу мимо проезжал трамвай, стекла школы дребезжали. В тот день у нас был урок русского языка. Мы писали диктант. Вдруг моя ручка стала приплясывать, и, как я ни старалась дописать предложение, не смогла: только замарала тетрадь. В классе поднялся шумок. Все посмотрели на Оганеса, сидящего в среднем ряду. Тот имел привычку притоптывать ногами по полу, а так как он был парень тучный, то обычно парты рядом дрожали. Но на этот раз у него самого был ошарашенный вид.

– Я тут ни при чем, – стал он оправдываться, заметив направленные в его сторону косые взгляды.

Убедившись, что это не Оганес, все посмотрели на учительницу. Стелла Татуловна с ужасом следила за школьной доской, которая то и дело отрывалась от стены и со стуком снова ударялась о нее. Через окно было видно, как высокие тополя нагибались до земли, и все это сопровождалось каким-то гулом.

Взяв себя в руки, Стелла Татуловна призвала нас к порядку. А поскольку она была для нас непререкаемым авторитетом, мы быстро снова взялись за ручки.

Из коридора было слышно, как ученики с верхнего этажа, толкаясь, спускаются по лестнице. Вдруг приоткрылась дверь и показалась голова директора школы. Она удивленно посмотрела на нас и проговорила:

– Ну что, сидите? Ну, хорошо, сидите, сидите.

А сама вместе с другими поспешила покинуть здание. Мы со второго этажа недоуменно наблюдали, как на школьном дворе собралась целая толпа из учеников и учителей. Только на следующий день, когда стали известны масштабы землетрясения, за считаные минуты унесшего жизни более двадцати пяти тысяч человек, Стелла Татуловна, пряча за иронией запоздалый страх, скажет:

– Представляете, как шикарно мы могли провалиться?..

Когда я вернулась домой, зазвонил телефон. Это был его голос:

– Как ты? У вас все в порядке? Ереван разрушен?

Он звонил из Ленинакана. Там жил его дед, и накануне они с родителями поехали его навестить. Ленинакан был вторым по величине городом Армении. Был… А теперь лежал в руинах.

Я заверила его, что у нас все в порядке.

Связь оборвалась. Удивительно, что он вообще смог дозвониться из этого ада.

Я все не решалась отпустить трубку, надеясь на что-то, и думала о несчастных людях, застигнутых стихией врасплох. Еще долго люди будут искать и извлекать из-под обломков тела своих родных. Многие из выживших навсегда останутся инвалидами.

И в такой трагический день мне было очень стыдно за свое маленькое счастье.

– Он жив!

Ирина Семенова

Две шариковые ручки

Класс у нас был с математическим уклоном. Как туда умудрился попасть чистейшей воды гуманитарий – не спрашивайте, это долгая и печальная история, поэтому будем считать, что так распорядились звезды. Спорить с ними я не рискнула, за что и расплачивалась горькими слезами на протяжении всех оставшихся до выпуска лет: выражение «грызть гранит науки» мне довелось прочувствовать на собственной шкуре целиком и полностью. Хорошо хоть, не все зубы об этот гранит сточила, кое-что к моменту окончания школы еще оставалось…

Другое известное выражение – «мыши плакали и кололись, но все-таки продолжали жрать кактус» – как нельзя лучше описывает мои горестные школьные будни, заполненные теоремами Пифагора, матрицами и нескончаемыми задачами повышенной сложности. Впрочем, даже среди этого беспросветного математического мрака иногда пробивался лучик света. Точнее, целых два. Назывались они «русский язык» и «литература».

Первое полугодие пятого класса я делила парту с Алексеем – серьезным, вдумчивым товарищем. Отношения у нас были деловыми и взаимовыгодными: Алексей частенько помогал мне с контрольными по ненавистным алгебре и геометрии, я же в свою очередь проверяла его домашку по русскому и выручала во время диктантов, сочинений и изложений.

В общем-то мы с Алексеем были вполне довольны и жизнью, и друг другом, поэтому, когда после зимних каникул учительнице по русскому вдруг взбрело в голову всех в классе пересадить, для нас обоих это стало ударом.

Теперь я делила парту с Димой. В качестве соседа он был приобретением незавидным: кое-как перебивался с троек на четверки, постоянно вертелся, то и дело отпускал идиотские шуточки, а под настроение мог даже какую-нибудь пакость учинить.

Сначала я просто молча скрипела в сторону Димы зубами. Меня раздражало его раздолбайское отношение к жизни в целом и к учебе в частности. Но, как говорится, от ненависти до любви один шаг, и довольно скоро мне довелось испытать это на себе.

У Димы с русским языком – в смысле как со школьным предметом – дела, мягко говоря, обстояли не очень. Зато у него был папа, регулярно катавшийся по загранкомандировкам. Из них он постоянно привозил Диме какое-нибудь очередное диво дивное, чудо чудное: то модный рюкзак с непонятной, но очень крутой эмблемой, то спортивный костюм, переливающийся всеми цветами радуги…

Здесь следует пояснить, что речь идет о временах перестройки и жесткого дефицита, когда прилавки магазинов пустовали. Необходимый школьный инвентарь при случае покупался впрок – вдруг в ближайшее время завоза больше не будет… В шкафах пылились горы разноцветного картона, а на антресолях – рулоны миллиметровой бумаги, заблаговременно припасенные заботливыми родителями «на будущее», для еще одного кошмарного предмета под названием «черчение».

Лучше всего положение дел в то время передает наш разговор с одноклассницей Катей. Как-то раз, подойдя во время перемены к моей парте, она взяла в руки лежащую на парте красную ручку, поднесла к глазам, присмотрелась оценивающе, озабоченно поцокала языком… Потом спросила: