В городе древнем - Сергей Антонов

Она уже не обращала внимания, как ныла по вечерам спина… Но ведь кто-нибудь должен увидеть, как она работает, увидит и скажет кому следует в райкоме, и там уж как-нибудь постараются сделать так, чтобы не висел на ней этот невидимый, пригибающий к земле ярлык… Что стоит сказать ей два добрых слова?..

Но от Гашкина этого, пожалуй, не дождешься. Он был убежден, что все делает только на благо… Вот и сейчас, как всегда…

— Ну, товарищи, как? — бодро спрашивал Игнат, придирчиво оглядывая фронт работ. — Успехи есть? Есть! Как, Латохин, в срок сдадите или раньше?

— У нас бригадир есть, товарищ Гашкин, — сдержанно отвечал Сергей.

— Знаю…

— Стараемся, — скромно ответил бригадир Дмитрий Иванович, которого все звали дядей Митей.

— Вижу, вижу… Эх, помочь, что ль, вам?.. — неожиданно загорелся Гашкин. — «Козы» лишние у вас есть?

— Нету, Гашкин, — ответил бригадир. — Да и ни к чему это… Занимайся-ка ты лучше своими делами!

Гашкин не обиделся:

— Ну и черт с вами! Пойду дальше… У меня еще два объекта… Да! — вспомнил он. — Вот что, девушки… Вернетесь к себе, скажите товарищу Красницкой, чтоб в райком пришла… Вечером…

Тяготившийся вынужденным из-за болезни бездельем, Степанов вновь взялся за рукопись Владимира Николаевича. Одна глава заинтересовала его особенно, и он прочел ее не отрываясь. Это была «История Федора Алексеевича Семенова и его спор со знаменитым французским астрономом Араго».

Под заголовком нарисованы одноэтажные домики, куры перед ними, облака и птички, как их обычно рисуют дети — галочкой. Под рисунком подпись: «Курск». Рядом набросаны большие дома, Эйфелева башня, парки. Подписано: «Париж».

В главе рассказывалось, как самоучка из Курска, сын купца, вычислил солнечные затмения на 150 лет вперед. Знаменитый французский астроном Араго категорически отверг эти расчеты: в девятнадцатом веке полных солнечных затмений, видимых в Европе, больше не будет! Русский мужик смеет с ним спорить!

Но наступил год, день и час, и предсказанное затмение началось. Секунда в секунду, как вычислил Семенов! Араго печатно извинился перед курянином, признал свою ошибку.

«Если это мог совершить русский самоучка самостоятельно, без чьей-либо помощи, то что мог бы он совершить, пользуясь поддержкой? — подумал Степанов. — Он и многие другие безвестные русские самородки… Вот теперь в школу на Бережке придут их маленькие наследники, которым даны воля и право стать великими… И кто-нибудь из его учеников — кто знает? — может быть, станет им…»

Так высказанное старым учителем и не раз передуманное его учеником замкнулось на их общем деле — школе.

Вошел Турин:

— Миша, Таня пришла…

— Пожалуйста, попроси…

Таня вошла, бочком села на краешек стула.

— Таня, — начал Степанов, — я думаю, что ты меня поймешь правильно… — и увидел, как насторожилась, широко открыла глаза девушка. — Я договорился, что буду жить в школе.

— На Бережке? — радостно вырвалось у Тани.

— Да… С неделю я еще проваляюсь, и мне нужно будет приносить обеды и завтраки… Или хотя бы одни обеды. Ты можешь это взять на себя?

— Конечно… И завтраки буду носить, и ужины, — охотно согласилась девушка. — А когда я на дежурстве буду, девчата помогут. Я договорюсь…

— Спасибо, Таня. Через неделю, даже дней через пять, думаю, я кончу с этой иждивенческой жизнью.

Степанов стал ее расспрашивать, как живут переселенцы, что в городе, что на Бережке?..

Таня рассказала, что в свободное от дежурств и забот по дому время девушки ходят по землянкам, сарайчикам и читают газеты. Но им задают столько вопросов и порой такие сложные, что они подчас не в состоянии все политически верно объяснить. Не поможет ли он им?

— Пожалуйста… — откликнулся Степанов, — вот поправлюсь…

Боясь вызвать недовольство Турина — опять скажет, клуб в райкоме, — Степанов не стал задерживать Таню, постарался отпустить ее поскорее.

Едва девушка ушла, Турин стал в дверях.

— Миша, не нужно тебе так спешно переезжать и не нужно было просить Таню ни о чем.

— Подожди, подожди… — заволновался Степанов. — Я и мои посетители действительно мешаем здесь! Как же быть?

— Получишь койку в общежитии, в бараке.

— Когда?

— Когда закончат его. Через две недели, месяц…

— Ого! А почему не нужно было просить Таню?

— Потому что ты… — Турин затруднялся в выборе слов и сердился.

— Ну, ну! — поторопил его Миша. — Не стесняйся…

— Потому что ты в облаках витаешь, — решился Турин. — Или что-то вроде этого…

— Ты мне лучше уж все объясни…

— Конечно, это чепуха, и не стал бы я никогда говорить, да ты, я вижу, сам об этом никогда не подумаешь…

— О чем?

— Со стороны это может выглядеть не так уж прилично…

— С какой «стороны»? — Степанов начал нервничать, и Турин уже жалел, что затеял разговор, хотя и откладывать его было совершенно, по его мнению, невозможно.

— Я-то знаю, что это вздор. А другие вздором не считают: «Что-то зачастила к нему Таня… Неспроста это…»

— Иван, ты все это всерьез? — Слова Турина казались Степанову чудовищно нелепыми…

— А почему не могут подумать? Что у нас, мужчины перестали быть мужчинами, а женщины — женщинами? — Турин махнул рукой.

— Вот уж какие опасения мне бы не пришли в голову… — раздумывая, проговорил Степанов.

— Тебе многое, Миша, не приходит в голову… — продолжал Турин назидательно.

— Что именно?

— Говорили мы с тобой… Ты — актив, и с местными тебе надо соблюдать дистанцию… Иначе погрязнешь!.. — сказал Турин главное, но, памятуя, что друг все-таки болен, успокоил: — Насчет Тани тебе никто ничего не скажет. Можешь быть совершенно спокоен. Подумать, быть может, подумают, но не скажут…

— Утешил: могу быть подлецом — вслух никто не упрекнет? Давай помолчим, Иван… — Степанов раздраженно схватил голову руками.

Турин хотел что-то ответить, но в окно постучали, и он пошел отпирать дверь.

Степанову сейчас не хотелось ни о чем думать, ни тем более с кем-либо спорить, что-то отстаивать, что-то ниспровергать. Устал… Отключившись от всего, он не сразу понял, что мужчина, впущенный Туриным, спрашивал его.

— Михаил Николаевич? Здесь…

— Волнуемся мы там… Как он?

Турин сказал, что Степанову лучше, скоро подымется, но беспокоить его не надо.

— Да, да, конечно… — почтительным шепотом проговорил вошедший. — Привет ему… Пусть поскорей поправляется…

— Востряков! — узнал Степанов и от неожиданной для самого себя радости почти закричал: — Артем!

Востряков, как был в шапке, с узелком и палкой в руках, толкнул дверь и как-то неловко вошел в маленькую комнатку.

— Друг ты мой! — бросился он к Степанову. — Эх, елки-палки! Поехали бы сейчас к нам! — восклицал он. — А ты вон как…

— Куда ж мне ехать, Востряков… Что у вас в Костерине? Как живешь?

Турин, поняв, что поработать уже не удастся, пошел к Прохорову. Все равно собирался завтра побывать у него.

Востряков опустил узелок на пол, снял шапку, шинель и, повесив ее на стул, сел. Причесав рукой лохматые волосы, подался к Степанову:

— Ты знаешь, что я тебе скажу. А народ в Костерине как и везде. Да, да! — подтвердил он поспешно, словно боялся возражений. — Конечно, есть обиженные, но в основном-то народ серьезный и добрый… А я, Степанов, лапоть!.. Ну ладно, — кончил он с этим и спросил, понизив голос: — Скажи, тут пропустить по рюмке можно? Секретарь-то небось свой?

— Эх, Востряков, — с сожалением вздохнул Степанов. — Тут же — райком! Понимаешь?

— Райком, Степанов, там, — Востряков указал большим пальцем на дверь в соседнюю комнату, — а здесь — жилье… А человек, он того… и чай пьет, и еще кое-что… Не возражаешь? — Востряков уже взялся за узелок.

Степанову так не хотелось огорчать товарища!

— Не возражаю… Но мне-то, понимаешь, нельзя ни капли…

Востряков озадаченно посмотрел на Степанова. Об этом он как-то не подумал.

— Ни капли… Понимаю… Ладно, ты мысленно…

Востряков развязал узелок и положил на другой стул кусок ветчины, от запаха которой Степанову сразу захотелось есть, хотя он был, казалось, сыт; положил большие, похожие на поросят, соленые огурцы, хлеб, достал из-за пазухи поллитровку мутной самогонки. Степанов ел, Востряков выпил и закусил, и было видно, что ему очень хочется побыть со Степановым как можно дольше, посидеть в уюте, поговорить.

— Скажи мне, Степанов, вот что… Война через год кончится, лет через десяток все восстановим, кроме поломанных судеб, еще через десяток — построим полный социализм… Может, к тому времени мы, побитые и дырявые, семь раз помрем… Так вот: вспомянут нас или нет? Ну, не то что там особо как, парадно, а просто, по-человечески? Выйдут, допустим, на Волгу, глотнут свежего воздуха, посмотрят на ширь и сообразят: Волга-то осталась Волгой! Русской матерью-рекой. А почему? Да потому, что были в том строю на переднем крае миллионы, а среди них — Степанов Михаил и Востряков Артем… А?