Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

А о Новикове, комсомольце дивизии, я вспоминаю еще по одному случаю. Он был первым, кто появился в штабе дивизии в «эксперименталке». Так в то время называли мудаковатую на вид полевую форму с множеством карманов. Позже ее стали называть «афганкой». А «эксперименталка» это потому, что в качестве тылового эксперимента ее попробовали впервые на штабе 40-й армии. Карманы на брюках (шароварах) пузырились, клапаны хлопали на ходу. Язвительный, худой, словно что-то его съедало изнутри, начальник штаба дивизии, увидев Новикова в чудной одежде, закричал:

– Что это тут за петух патлатый ходит? Снять!

Зря орал. Во-первых, «политические» могли свои права отстоять. У них свой «папа» – Игнатов. А во-вторых, военный человек падок на «выпушки и петлички» – вскоре «афганку» раздобыло все начальство. До солдат на периферии она дошла к лету 1985 года. Но на «дембель» уходили только в ней. Правда, узбеки предпочитали старую добрую «парадку». Они знали толк в истинной красоте мундира. И коль уж речь зашла об одежде военной, то продолжим подробней.

Части мундира

Солдат в Афгане был одет в хлопчатобумажную куртку и шаровары. Хлопка там было процентов двадцать, не более. Грубая ткань не пропускала пот. Куртка застегивалась на длинный ряд пластмассовых пуговиц с рельефом пятиконечной звезды. Иногда это были металлические пуговицы, выкрашенные в защитный цвет. Ремень из прессованного картона с защитного цвета бляхой, брезентовый брючный ремень. Трикотажная майка белого или синего цвета, сатиновые трусы. Зимой к одежде добавлялись ватная куртка (бушлат) без теплого воротника и ватные брюки. Шапка зимняя. В начале кампании головным убором была панама. Всем хороша, но поля быстро обвисали. Вместе с «эксперименталкой» пришла «каскетка», очень похожая на головной убор, известный ранее под метким названием «пидорка». От солнца она не защищала.

Народ предпочитал пятнистые легкие комбинезоны и сетчатые, маскировочной окраски куртки и шаровары. Последние были удобны, но недолговечны. На точках и боевом охранении, да и на полевых выходах, нередко можно было увидеть солдат и офицеров в рубашках с отрезанными рукавами, в «горных» комбинезонах (это у разведчиков).

Ботинки – особая статья. Они были грубыми, из самой низкосортной грубой кожи с резиновой подошвой. Казалось, их прямое назначение – уродовать солдатские ноги. Рельеф подошвы быстро стирался, ботинки скользили на горных склонах. Резина страшно воняла. Это был какой-то рай для всевозможных грибков. Ноги в них сбивались в момент. От раскаленного песка и камня они не защищали, но зато отменно «парили» всю стопу до пузырей. Если солдат в таком ботинке наступал на лепестковую мину, то ему отрывало ступню. Если же обувь была более легкой, то можно было отделаться пальцами, но сохранить ногу. На операции поэтому кто мог, у кого были, надевал кроссовки. Часто на солдатах были матерчатые кеды. Это из «комсомольских подарков». В то время еще попадались умные генералы. Один такой, начальник боевой подготовки, разрешил на «боевые» надевать любую удобную обувь. Многих он этим решением спас от протезов.

А что касается экипировки, боевой выкладки. Был случай в 149-м полку, когда демонстрировали начальству полную боевую выкладку солдат, с учетом «автономного плавания» в течение 5—7 дней. Эти «верблюды» постояли на солнце на плацу, а к выходу проверяющих двое из них грохнулись без сознания. «Эксперимент» провалился. Еще бы! Ведь его обосновывали в Москве...

Но тут важен не черный юмор бытия.

К лету 1981 года стало снизу доверху ясно: модель ведения боевых действий, сложившаяся в 40-й армии, неэффективна. Просто ни к черту, ни к исполнению интернационального долга. Как все происходило? Поступали данные. Принималось в штабе решение. Бомбили и обрабатывали «объект» артиллерией. Высылали группу на бронетехнике для «реализации» разведданных – был такой термин.

Задача была одна – разбить очередной отряд моджахедов, «укрепить народную власть» и... отойти на свои позиции. Кстати, со временем пространство, контролируемое нашими войсками, уменьшалось! Зато и потерь становилось меньше. Но громоздкие бронегруппы и привязанные к технике солдаты – это было смешно. «Духи» уходили без потерь всегда, если не хотели ввязываться в бой. И догнать их было невозможно. Они знали местность и не просто пользовались поддержкой населения. Они и были населением, свято ненавидевшим центральную, кабульскую власть.

И вот идея – создать автономно действующие «огневые» и «штурмовые», хрен знает какие группы из 20—30 человек, которые могли бы в отрыве от основных подразделений выполнять задачи на протяжении 3—7 дней.

А теперь посмотрим на это дело с другой стороны.

Афганские партизаны навязали нам свою тактику?

Массовая затея с «автономными» группами провалилась. Но потренировались, имущество в порядок привели, экипировку улучшили – и то хорошо. И все как прежде.

Дело в том, что такие группы были. Они складывались естественным путем. Просто нужен был толковый командир полка, который поддерживал честного и умного комбата, который (комбат) имел авторитет и смелых ротных командиров, которые (ротные) готовили настоящих солдат, смелых, сильных и умных солдат. Рейнджеров. Казаков. Охотников. Разведчиков. Как хотите. Но это был солдат для войны, для партизанских действий. Одной такой группы хватало на полк. Спецназ пехоты?

А когда пытались форсировать ситуацию, все кончалось очень печально. Так было у кишлака Шаеста в августе 1980-го, где погибла большая часть разведроты разведывательного батальона 201-й дивизии (история во многом темная). Так было летом 1981-го в 149-м мотострелковом полку, которым тогда командовал полковник И. Пузанов. Такую трагическую историю, да не одну, вам расскажет любой воин-интернационалист. От Кандагара до Кундуза случались такие побоища. И всегда было понятно потом, что послужило причиной. То боевое охранение забыли выставить, то шли по ущелью, а на гребнях не было боковых походных застав, да и головная застава шла, е...лом щелкая, то ишак, на которого нагрузили радиостанцию, взбрыкнул и сбежал вместе с единственным средством связи. И тому подобное. Но за это не судили командиров. И особо строго не наказывали. За многими, впоследствии «афганскими героями», числились такие истории. Но что тут делать? Надо было признать, что «духи» кое в чем превосходили регулярную армию. А уж в чем точно, так это они не жаловались на тяготы военной жизни, не пели жалобных песен, не сочиняли пронзительных стихов. Их творчество было милитаристским – «убей захватчика». Мы вот забрасывали Афган серенькими листовками с густыми текстами на фарси. «Во имя Аллаха Всемилостивого и Милосердного. Зачем ты нарушаешь Коран. Не убий... Мы друзья... Враги революции обманывают вас». А они и читать-то не могли.

А вот их листовка: по дороге идут курочка и петушок с серпом и молотом на гребешках. Курочка оставляет на дороге, грунтовке, яйца. А сзади на колесном тракторе едет толстый афганец. Он давит трактором (советским!) эти яйца. Из них выбрызгивается алая капелька крови. Эта капля была единственным цветным пятном на листовке. А песни начинались так: «Как хорошо мы жили в Кандагаре, пока не пришли русские волки. У русских глаза как щелочки, они смотрят на мир через прицел...» Кто интересуется, может в архивах Военного университета или в ГРУ ГШ (управление специальной пропаганды) найти переводы этих песен. В 1988 году с лейтенантом Сергеем Белогуровым мы выполнили такое задание. Перевели песни афганского сопротивления. Жаль, что к «шапочному разбору». В это время в Союзе уже продавались на Северном Кавказе кассеты с песнями о славном боевом прошлом Чечни и Дагестана.

Кто пьян да умен...

В редакции появился новый человек. Прапорщик Леонид Юша. Жилистый, выпить не дурак, белорус. Но у меня отлегло от сердца. Это был настоящий начальник типографии. Дело свое он знал отлично. А выпить мы все были не прочь.