Сенека. Наставник императора - Анатолий Гаврилович Ильяхов

мы уважаем и чтим. А тех, кто не из знатного рода – мы не уважаем и не почитаем. В этом мы поступаем по отношению друг к другу, как варвары. Хотя я не уверен, что такая оценка применительна к варварам.

– По-твоему, рабы равноправны с нами?

– Я этого не говорил, но я не гнушаюсь обходиться со своими рабами, как с обычными людьми. По той причине, что моё отношение к ним соответствует моему уму, терпимости и образованности. Я представляю их не бессловесными рабами, а своими соседями по дому, домочадцами, а иной раз – смиренными друзьями. А когда я представляю себе, что надо мной и моими рабами распространяется одинаковая власть Фортуны, я говорю, что они мои товарищи по рабству.

– Ты забыл римскую пословицу: «Сколько у тебя рабов, столько личных врагов».

– Бесстыдная пословица! Они нам не враги – мы делаем их врагами. Я не говорю о жестокости обращения с ними, бесчеловечности нашего отношения. Но мы обращаемся с ними не как с людьми, а как со скотами. Мы возлежим за столом, а из них один подтирает плевки, другой, согнувшись, собирает оброненные пьяными объедки, третий разрезает дорогую птицу и уверенными движениями умелых рук членит на доли то грудку, то гузку, хотя ни кусочка этой пищи не получит. Вот почему я говорю: «Будь милосерден с рабом, будь приветлив, допусти его к себе и собеседником, и советчиком, и сотрапезником!» И пусть не возмущаются те граждане, кто гнушается сесть за стол с рабом.

– Допущу ли я моих рабов к семейному столу? О нет! Это же совершенно унизительно, как себе представляю! Это ли не позор! – вскричал вконец пораженный Атгалий.

– Я удивлён, дорогой Атгалий, не твоим выводом, а нежеланием признать мою правду. Вот скажи мне, среди римских граждан у тебя имеются знакомые, которых ты не хочешь приглашать к себе в дом, сесть с ними за один стол?

– Непременно, достаточно, если учесть моё нынешнее положение.

– Правильно! Ты зовёшь тех, кто достоин тебя! Так пусть одни рабы, что достойны своего хозяина, обедают с тобой, а другие пусть пожелают стать достойными. Будь с рабами приветлив, покажи себя высоким без высокомерия: пусть они лучше чтят тебя, чем боятся. Но прежде разберись, кого принимаешь ты за свободного человека. Покажи мне, кто не раб! Один в неволе у похоти, другой – у скупости, третий – у честолюбия, и все – у страха. Нет рабства постыднее, чем добровольное!

В тот день Луций Сенека распрощался с Атгалием, унося в душе горечь, но возвращение домой не принесло облегчения, как обычно приносит возвращение под свой кров. Подходя к дому, Луций увидел у порога двух легионеров, а встревоженный слуга шепнул, что внутри ожидает командир.

За столом сидел военный, угощался закуской и вином, поданными слугой. Бронзовый шлем с гребем из белых перьев лежал на краю стола.

Военный повернулся всем телом к входной двери, и Сенека с удивлением узнал… центуриона Спурия.

Это был тот, кто семь лет назад сопровождал ссыльного сенатора на корабле до острова! Пройдя ступени армейской иерархии, к своим пятидесяти годам Спурий заслужил звание примипила, помощника командира легиона. Но годы не прошли бесследно: постарел на лицо, погрузнел телом.

Сенека выжидательно смотрел, пытаясь разгадать причину его появления. Спурий прекратил жевать, встал и надел шлем. Приняв официальный вид, военный чётко и внятно произнёс:

– Сенатор! По поручению наместника Корсики я буду сопровождать тебя в Рим.

Внутри у Луция что-то дрогнуло, а щёки, наверное, покрылись нунцовыми пятнами.

– Я под арестом? По какому обвинению? – растерянно выдавил он из себя.

– Я исполняю то, что мне поручено, – уклончиво ответил Спурий. – В Риме я обязан сдать тебя секретарю дворцовой администрации. Для тебя послали трирему.

* * *

С палубы военного корабля Сенека наблюдал, как медленно, будто неохотно, отдаляется Корсика. Неизвестно, что судьба приготовила ему в Риме, но грела мысль, что он больше никогда не увидит проклятого острова.

Вдруг вспомнилось прощание с Атгалием; оба понимали, что видятся в последний раз. Сенека почему-то пообещал, что при случае будет ходатайствовать перед императором о прощении друга. Зачем он это говорил бедному греку, проведшему жизнь на службе Риму и уже смирившемуся, что по воле Рима умрёт в глухом краю?

Перед тем как повернуться спиной к острову, Сенека невольно вгляделся в очертания хребта, готового вот-вот скрыться в лёгкой дымке. Показалось, а может – нет, что на вершине высокой горы вспыхнуло солнечное пятнышко. Через мгновение пятнышко превратилось в луч, устремлённый ввысь, в небо…

Глава двадцать четвёртая

Поворот судьбы

Спурий благополучно доставил ссыльного с корабля во дворец императора, где их встретил Паллант. На припухшем от забот лице секретаря появилось подобие улыбки, после чего тот покровительственным тоном сообщил:

– Сенатору Луцию Аннею Сенеке Младшему назначена встреча с императрицей. О дне и часе сообщат отдельно. А до того дня сенатор пусть распоряжается своим временем.

Сенека, не отошедший от событий последних дней, готовился ко всему, даже к тюремному заключению по новому обвинению, а после краткого разговора с секретарём императора вообще растерялся. И всё же, собравшись с духом, осторожно спросил:

– Я вправе знать, зачем понадобился императрице?

Паллант с удивлением посмотрел на Сенеку.

– Разве сенатор не знает, что император простил его? В таком случае мне приятно осознавать, что я сообщил первый! Между нами говоря, мне также известно, что на помиловании настаивала супруга императора. Думаю, сенатор найдёт для неё слова благодарности.

Заметив на лице Сенеки глуповатую улыбку, секретарь поспешил завершить разговор:

– Вынужден сообщить, сенатор, что меня ждёт император.

* * *

Три дня Луций Сенека в окружении близкой родни наслаждался вновь обретённой гражданской свободой, домашним уютом, с трудом восстанавливая забытые привычки. И всё время чувствовал себя стеснённым от ожидания вызова во дворец. Когда появился дворцовый посыльный, Сенека понял, что с этого момента в его жизни начался новый этап…

Увидев Сенеку снова в приёмной, Паллант заторопил:

– Пойдём, сенатор!

Луций шёл по коридорам и залам вслед за секретарём, успевая поглядывать по сторонам и удивляться обилию статуй, картин, напольных ваз и мебели – всех показателей излишней и, по его мнению, недопустимой для публичного места роскоши. До этого дня он себе представить не мог существование такого великолепия в императорском дворце.

Остановились у спальни супруги императора, где снаружи у дверей дежурили четверо гвардейцев. Заметив Палланта с Сенекой, один из них осторожно постучал в дверь. Створка приоткрылась, и сенатор робко вошёл.

Через окно с