Иная терра - Иар Эльтеррус

— А это — одна из воспитанниц того детдома.

По залу прокатился шепот, кто-то из девушек довольно громко проговорил: «бедняжка!».

— Это голография сделана наугад. Мы не выбирали того, кто выглядит хуже других — они все такие. Дети едят раз в сутки, и то не каждый день. Они ходят в обносках, спят на голых матрасах, ни о каких одеялах или, тем более, постельном белье речи не идет. Я не буду вдаваться в подробности. Просто посмотрите.

После шестого изображения Стас махнул рукой. Голопроектор выключился, сцену вновь залил свет.

— Все деньги, которые мы выручим на сегодняшнем концерте — выручку за билеты и наш сборник, если вы захотите его купить, и то, что вы сами пожертвуете, если сочтете нужным — все эти деньги пойдут в помощь детям, которых вы видели. На продукты, на одежду, на одеяла, на лекарства. От лица всей нашей инициативной творческой группы, я благодарю вас за то, что вы пришли и уже этим помогли нам. Спасибо! А теперь, мы начнем наш концерт. Напомню, в программе…

Дальше все покатилось, как по маслу. Виктор был в ударе, за время его выступления из зала вышло всего двое — надо заметить, что пока говорил Стас, таких покинувших зал оказалось восемь человек.

— Не стоило тебе начинать с такой говорильни, — шепнула Алиса подошедшему к ней справиться о выручке Ветровскому. — Может, и остались бы…

— Знаешь, Алис, а фиг с ними. Те, кого настолько не тронуло то, о чем я рассказал — они не заслуживают того, чтобы мы перед ними распинались.

— Но пятеро потребовали обратно деньги за билеты.

— Фиг с ними, — повторил Стас.

Виктор допел последнюю песню и под довольно громкие аплодисменты покинул сцену, уступив ее искрометным фокусам Алфеева. В жизни — неповоротливый, стеснительный, замкнутый, на сцене Женька расцвел. Его номер был, пожалуй, самым зрелищным во всей программе. Он ловко вытаскивал монетки из причесок девушек, продевал одно в другое цельные металлические кольца, показывал трюк с исчезающей птичкой, которую после аккуратно вынимал из рукава, а под конец продемонстрировал древний, хорошо забытый всеми трюк с ловлей пули голыми руками. Все это сопровождалось рассыпающимися по щелчку пальцев звездными дождями, взрывами музыки и даже небольшими фейерверками. Сцену Женя покидал, провожаемый овациями.

После, давая зрителям передохнуть, а заодно — используя их возбужденную восприимчивость, выступил Алик Гонорин. Он перемежал серьезные, вдумчивые стихи шутливыми прибаутками, которые рассказывал на несколько голосов и так потешно, что люди в зале хохотали в голос. Но закончил он серьезно.

— Что ж, я очень рад, что сумел вас развлечь и повеселить. Теперь же я предлагаю вам немного подумать, — проговорил он, и начал читать:

Загустевшее время молочным туманомСкрывает от вас порожденья эпохи.Мутно-белая пленка — бельма обмана,Гнилостный ветер — фальшивые вздохи.В серых глыбах дворцов из стекла и картонаВчера вдруг затих крик ветров перемен,И вы вновь покорились спокойно, без стона,Провокации номер эн.

Стас, стоя у закрывающей огромное окно портьеры, внимательно следил за реакцией публики. Пока Алик читал, никто не ушел — и это не могло не радовать, но сейчас Ветровского волновала, скорее, личная реакция людей на такое… обвинение, иначе не назвать.

Тихая вечность раскрыла границы,Но вы прошли, не заметив ответКто вы теперь? Как бескрылые птицыМечетесь в страхе нарушить запрет.Старая версия новой историиНе преклонит перед вами колен,Примите ж победу, сыны категорий,И провокации номер эн.

Кто-то брезгливо кривился, несколько человек хмурились. Большинство откровенно скучали — они пришли поглазеть и повеселиться, никак не думать. Они привыкли развлекаться и пришли развлекаться. Всей пользы от них было — пятнадцать евро за вход. Ну, на большее никто и не рассчитывал…

Нет алгоритма полета без крыльев.Сбой функции. Ветер — отмена движений.Зачем же вы продали серости пыльнойСвой вдох свободы в иных отраженьях?Этот январь заметен черным снегом— Последний глоток для любимцев подмен.Прочь, задыхаясь от ярости бега,От провокации номер эн!

И все же, некоторые вняли призыву Алика — как прозаическому, высказанному во вступлении, так и поэтическому. Стас видел, что кто-то и вправду задумался. Девушка, сидевшая во втором ряду с краю, совсем близко к Ветровскому, нервно кусала губы, глядя на чтеца с немой обидой. Он вгляделся в ее лицо пристальнее, вслушался…

«Да как он смеет меня так оскорблять! Мои родители — уважаемые люди, я хорошо учусь и пойду работать по престижной специальности, а этот шут гороховый смеет… меня… да как…»

И тут же, вторым голосом, очень тихо — но набирая силу с каждой новой строчкой:

«Он прав. Я отдала свою свободу, променяла ее на престиж и деньги… Я не люблю и не любима — просто занимаюсь сексом, как животное… у меня нет друзей — только те, кто бегает за мной из-за моих денег и положения, или те, за кем я бегаю из-за их денег и положения… Но… я не хочу так жить!»

— Все в твоих руках, — едва слышно шепнул Стас, улыбнулся ее изумленному взгляду и пошел к сцене — объявлять следующий номер.

Неконтролируемая, стихийная вспышка эмпатии выжала из него все силы.

А вечер тем временем шел на «ура». Блестяще выступили «мушкетеры» Азамат с приятелем, очаровала всех танцем Вика… и все закончилось.

Ветровский вздрогнул, когда свет в зале стал ярче, а на сцене — приглушеннее. Каким-то невероятным усилием воли он заставил себя вспомнить и проговорить заключительную часть речи, пригласил всех на следующий вечер, сообщил, что желающие записаться в волонтеры и помогать ребятам из «Серебряного Ветра» могут сделать это в любой момент, достаточно только обратиться к нему, поблагодарил всех за присутствие и участие, и попрощался.

Сбежать в курилку, как он планировал изначально, не получилось. На самом выходе из зала его поймал за плечо высокий, красивый парень, кажется, с пятого курса медицинского факультета.

— Привет, — весело поздоровался он. — Ты, как я понимаю, ответственный координатор этой вашей группы?

— Именно, — заставил себя улыбнуться юноша. — Я Стас Ветровский, первый курс психфака.

— Кирилл. Кирилл Бекасов. Пятый курс меда. Здорово у вас получилось, хороший вечер. Давай в сторону отойдем, а то тут народ ходит, мешаем… — и не дожидаясь ответа собеседника, Бекасов потащил его к очередному окну.

— Я рад, что тебе понравилось — да и не только тебе, смею надеяться.

— Не только мне. Хорошо ребята выступали, да и ты так проникновенно рассказывал, что я даже поверил в какой-то момент! Слушай, где вы такие голографии откопали? В интерсети?

Сперва Стас просто не понял, в чем его обвиняют и, остолбенев, дослушал насмешливую речь до конца. Потом… Первым порывом было броситься на обидчика, но это прошло как-то незаметно. Ярость сменилась горькой обидой и болью.

— Дурак ты, Бекасов, — тихо проговорил Ветровский, глядя собеседнику в глаза. — Дурак и бездушная скотина. Хочешь совет на будущее? Не меряй всех по себе. Если ты считаешь, что тебе хватило бы подлости так использовать чужую боль, этот кошмар, в котором живут те дети — не думай, что другие ничем от тебя не отличаются! — последние слова он почти выкрикнул в лицо Кириллу, и резко развернулся, собираясь уйти.

Но тяжелая ладонь легла на плечо, вынуждая остаться на месте.

Бекасов развернул Стаса к себе и посмотрел в глаза — внимательно, уже без насмешки и веселости.

— Эх, ты… психолог, называется, — добродушно проворчал он. — Если бы ты принялся мне доказывать, что вы не обманываете — вот тогда бы я тебе не поверил. Теперь — верю. Извини, что гадостей наговорил — но сейчас такое время, никому нельзя верить на слово.

— Так ты меня… провоцировал?! — вот теперь волна гнева поднялась в груди, не удерживаемая ничем.

— Надо же, догадался, — улыбнулся Бекасов.

В следующую секунду кулак взбешенного Стека врезался ему в скулу. Правда, Ветровский был недостаточно опытным бойцом, чтобы заметить, что Кирилл на мгновение раньше чуть повернул голову, и удар прошелся вскользь. Следующий замах был взят в безболезненный, но жесткий захват.

— Все, хватит. За обиду ты мне уже врезал. Хватит, психолог доморощенный, я сказал! — выпалил будущий хирург, перехватывая вторую руку.

С ноги Стас решил все же не бить. Да и злости не осталось — вся выплеснулась в удар, и правоту оппонента он признавал — такое время… А самое главное — опять накатила усталость, легла на плечи каменным плащом, выпила весь запал и немногие остававшиеся силы. Спать надо было все же чуть больше, чем четыре-пять часов из сорока восьми.