Куколка - Ирина Леонидовна Воробей

Он выдернул из ее второй руки ключи и сунул их в карман фартука.

– Прочь с глаз моих! Сиди в комнате и думай над своим поведением. Подумай, каково отцу, когда его обманывают. Да еще так нагло!

Татьяна молча подчинилась. Она не стала ничего собирать, а просто проволочила ноги до своей тюремной камеры на ближайший месяц, закрыла на ключ дверь и плюхнулась на кровать, лицом в подушку. Она все уже выплакала утром, поэтому сейчас даже глаза не слезились. И на душе было неестественное спокойствие, вызванное пустотой.

* * *

Первая неделя тянулась бесконечно долго. Татьяна ничего не делала. Часами сидела на кровати и смотрела в пол, перекручивая всю историю с начала до конца. Она переосмыслила уже все вариации событий, много рассуждала о своем поведении, эмоциях и чувствах, пытаясь понять собственную мотивацию, потом пыталась понять и Вадима, и отца, но в итоге только сложнее все запутала и завязала сверху тремя морскими узлами. Она проклинала себя, Вадима, весь белый свет. Один раз заплакала в голос, когда отец ушел на работу.

Она каждое утро просыпалась как обычно, как все дни за последние 8 лет до этого, лежала в кровати, прислушиваясь к копошениям отца, вслушивалась, как он поворачивает ключи в двери – единственным выходом для нее в мир. Потом вздыхала и поднималась с кровати, завтракала и умывалась, чтобы ничего не делать. Ей остро не хватало чьих-нибудь внимательных ушей, чтобы она могла сбросить балласт, высказав все за один раз, или хотя бы не закрывающегося рта, чтобы она отвлеклась и больше не мусолила собственные переживания. Но она была в квартире совершенно одна большую часть дня. Затем приходил отец, и она закрывалась в комнате. Отец не пытался к ней стучаться. За всю неделю они ни разу не встретились.

В воскресенье Татьяна долго не выходила из комнаты. За предыдущие шесть дней она заметно успокоилась и перестала злиться на себя, поэтому с утра начала делать привычную разминку. Проведя все это время в полулежачем состоянии, ее тело захотело движения. Она чувствовала, как кровь застывает в венах, замедляя все остальные процессы. Руки, ноги и спину ломило от застойности. Организм, привычный к изнуряющим тренировкам, напрашивался хоть на какую-нибудь нагрузку. Она занималась целый день, повторяя одни и те же ритмичные движения. Отец снова стряпал что-то творожно-песочное. Татьяна не сразу определила, что это будет чизкейк. Из-за тренировок и голодовки к вечеру она почувствовала, как начинает кружиться голова. Пора было остановиться и что-нибудь съесть. Ей очень не хотелось выходить на кухню и встречаться с отцом, но с голодом невозможно бороться. Она осторожно приоткрыла дверь, сначала на треть, потом наполовину, будто ожидала засады. Услышав, как журчит кран на кухне и гремит стеклянная посуда, она смелее распахнула дверь и медленно, на цыпочках отправилась на кухню.

Отец в своем страшном инквизиторском фартуке стоял у раковины и мыл чашку в хозяйственных перчатках. Из приемника на холодильнике играла легкая фортепианная мелодия. Несмотря на вечернее время на кухне было светло как днем и без искусственного освещения. В духовке допекался белый круглый пирог с крапинками красных ягод. Увидев Татьяну, отец немного опешил и замер, чуть не выронив намыленную чашку.

– Проголодалась? – догадался он.

– Да, – смущенно ответила Татьяна и отвернулась к окну.

Сквозь открытую нараспашку створку в комнату поступал свежий воздух. Иногда течения ветра касались голых Татьяниных рук, приятно охлаждая. За окном стояла отличная погода. Тучи уходили за горизонт. Под солнцем плавали небольшими кучками легкие белые облака. Снизу доносились детские веселые голоса и гул машин. Где-то вдалеке пищала сирена. «А мир-то продолжал существовать как ни в чем не бывало! – подумала Татьяна, улыбнувшись про себя. – Что бы ни казалось концом, это не конец. Это всего лишь точка, обозначающая вырванный из контекста отрезок». Татьяна заметила, что предшествовавшая неделя взаперти в полном одиночестве способствовала развитию философского мышления.

Отец украдкой поглядывал на нее, но все еще боялся смотреть открыто. Он, как обычно, с должной заботой наложил в тарелку тушеные овощи в сливках и сверху кинул запеченную индейку, разогрел все это в духовке и поставил на стол перед Татьяной. У нее свело желудок. По всей кухне разнесся рокот журчащего живота.

Отец вернулся к мойке, а Татьяна набросилась на еду. Первые 5 минут в комнате царило молчание, пока отец не прервал его.

– Прости меня, Куколка, за пощечину.

Он прочистил горло. Татьяна не стала на него смотреть. Она положила уже взятую вилкой брокколи обратно в тарелку, думая над тем, как лучше ответить. Но отец, не дождавшись, продолжил.

– Знаю, я сильно перегнул палку, но я был в состоянии аффекта!

Он развернулся к ней всем корпусом.

– Ведь я прощал тебя до этого не один раз! Ты же знаешь, как я не выношу ложь!

– Да, – ответила девушка, разглядывая зеленые пучки брокколи. – Ты меня тоже прости. Все это было зря. Я ошибалась.

– Вот видишь! Я знал, что все это плохо кончится! – воскликнул отец с самодовольной улыбкой и сел за стол напротив нее.

– Мы с ним больше не увидимся. Обещаю.

Татьяна не без труда подняла на отца грустный взгляд и всмотрелась в его заинтересованные глаза. Это уже не был палач с топором, хоть фартук на нем остался тот же. Это снова был ее отец, заботливо улыбающийся и глядящий на нее с любовью.

– Ты все-таки с ним переспала? – без злости, скорее, с сожалением протянул он, качая головой в стороны, как бы показывая «Ай-яй-яй!».

Татьяна раскраснелась, но у него был такой доверительный тон, что ей захотелось ответить честно.

– Да, – боязливо произнесла она и почти прижалась подбородком к груди.

– Ой, Куколка моя! – вздохнул он театрально, почти по-достоевски. – Я же тебе говорил! Они все до единого козлы и кобеля в придачу! Получили свое и убегают. Тебе не стоило тратиться на него! Глупышка моя! Ну, что ж… Будет теперь уроком.

Татьяна хотела опровергнуть это, начать кричать о том, что Вадим не такой, но остановила себя. А потом подумала, что она не знает, какой он, Вадим. Она не читала его мыслей и не знала, о чем думал он в постели с ней. Может быть, он умел хорошо притворяться.

Отец поднялся со стула и продолжил мыть посуду, причитая, как глупо она поступила, как перепутала любовь с любопытством, как ей стоит слушаться отца, ведь он знает, он ведь все это уже пережил. А Татьяна вспоминала то письмо с поздравлением