Мой генерал - Татьяна Устинова

За открытой балконной дверью шумел дождь. Тянуло сыростью, холодом и запахом травы.

Хорошо, что пошел дождь. Если бы не пошел, они не помчались бы под крышу, и неизвестно, сколько времени прошло бы, прежде чем…

Федор Тучков стащил с себя шорты и зашвырнул их в угол. Марина смотрела на него остановившимися глазами. Зрачки были узкие-узкие.

Как хорошо, что никто не успел испортить ей… впечатление. Если ему удастся не испортить, все будет хорошо.

Он должен стараться. Он постарается. Он не допустит, чтобы она испытывала иронию и жалость.

Господи, откуда они взялись – ирония вместе с жалостью! – в такой неподходящий момент?!

Без желтой майки – сколько-то лет “Спортмастеру” – она оказалась необыкновенной подвижной, крепкой, как будто шелковой на ощупь. И не было у нее никаких рыжих волос – красные, медные, какие угодно, только не рыжие! Почему он рассмотрел это только в постели?! Он вообще слишком… поверхностно смотрел на женщин, как будто не придавал им значения.

Впрочем, в самом деле не придавал.

А сейчас? Что с ним будет после этого!

Он не знал. Как будто с ним тоже все было впервые.

А еще анекдоты рассказывал, геройствовал, играл в благородство – иди, я тебя не держу, путь свободен и все такое!

Кожа постепенно нагревалась, как будто под кроватью стоял рефлектор, и простыни становились горячими, и казалось, что они сейчас загорятся. В голове темнело, и не хотелось ждать прояснения.

Кажется, она уже перестала бояться, а он все продолжал, потому что вместо известной гусарской лихости чувствовал только нежность, и вожделение, и еще что-то труднообъяснимое.

Она поцеловала его в грудь, прямо в сердце, которое почему-то оказалось не внутри, а снаружи, и пульсировало, и горело, и билось, и было странно, что кровь не бьет из него фонтаном.

И до сих пор, кроме того самого анекдота, он так и не сказал ей ни слова! Он должен утешать и… направлять ее, а вместо этого ждал, что она его “направит”!

– Не бойся, – все-таки шепнул он прямо в ее изумленные глаза, которые тоже оказались не зелеными, – единственное, что смог выдавить из себя после анекдота, который должен был убедить ее в том, что он прекрасно владеет собой!

Потом все случилось.

Остановиться было нельзя, и – слава богу! – она не пыталась его остановить.

Только вперед. Только сейчас. Только с ней.

Дождь шумел в двух шагах. Кровь шумела внутри – почему-то он слышал, как она шумит. Гудит ровно и мощно.

Марина еще хотела его потрогать, но он не дал, потому что у него совсем не было сил. Он должен получить ее сейчас же. Нежность куда-то делась, куда-то он загнал ее, потому что она ему мешала погружаться в горячую лаву.

И когда лавы стало по горло, а потом она захлестнула его с головой, оказалось, что только так это и могло закончиться, только так, и никак иначе.

Только вперед, только сейчас и только с ней.

Марина была уверена, что никогда в жизни больше не сможет произнести ни одного слова. Также она была уверена, что никогда не сможет подумать ни одной связной мысли, как мартышка из мультфильма. Поэтому она очень удивилась сама себе, когда неожиданно сообщила Тучкову Четвертому:

– Это совсем не то, что я думала.

Некоторое время он молча смотрел на нее – очень близко, – а потом все же уточнил:

– В каком смысле?

– Во всех.

Он шевельнулся рядом, большой и тяжелый – мужчина эпохи Возрождения, еще бы! – и закинул за голову руки.

Не нужно было спрашивать, но он все-таки не удержался и спросил осторожно:

– Не то – это значит лучше? Или хуже?

Профессорша покосилась на него из-за вздыбленной подушки. Он вдруг разозлился и скинул подушку на пол, потому что она не давала взглянуть на профессоршу.

– Так как? Лучше или хуже?

– Не лучше и не хуже. Это совсем… другое.

– Что значит – другое? Она промолчала.

– Марина?

– Я не знаю, – с отчаянием сказала она, – что ты ко мне пристал? Я не знаю ничего!

Он пристал, потому что хотел услышать, что ей было с ним хорошо и не страшно, что он открыл ей глаза на мир, что за эти волшебные мгновения вся жизнь ее изменилась – или еще какую-нибудь дикость в этом роде. Хорошо бы побольше и поцветастей.

Комплиментов ему хотелось. Похвал. Уверений в том, что все прекрасно, и еще немножко в том, что он герой-мужчина.

Он очень боялся за нее и за их неведомое будущее, ибо “конец лета” и “немного солнца в холодной воде” ему вовсе не подходили.

Начинать хорошо, когда тебе восемнадцать лет. Ну, можно начать в шестнадцать. Раньше не рекомендуется, а если позже, то не на двадцать лет. Начинать в тридцать с лишним – убийственно. Особенно когда имеется трезвая голова с трезвыми же мозгами, привычки “старого холостяка” и давно сформировавшееся представление о жизни – как о чем-то таком, где главное “хорошо учиться, слушаться старших и быть примером для октябрят”!

Что теперь делать? Как быть?

Санаторно-курортный роман то в ее, то в его номере “люкс”, просто секс “от нечего делать” – и все? Все?!

А как же то, что он уже так хорошо придумал? Что казалось таким возможным и легким – вечная любовь, выходные на даче, преданность, в которой никому не приходит в голову сомневаться? И – “они жили долго и счастливо и умерли в один день”? И еще – “наш сын похож на тебя”?

Где теперь все это?

В руке у него оказалась ладонь – пальцы странно узкие, так отличающиеся от его собственных. Теплое дыхание легло на плечо. Медные волосы защекотали щеку.

Носом Марина потерлась о него и услышала его запах – того самого французского одеколона, чуть горьковатого, хвойного, сигарет, чистою пота и мужчины. От Эдика Акулевича никогда так не пахло…

Господи, о чем она думает?! Нет, нет, самое главное – где?! В постели Федора Тучкова Четвертого, вот где!

Надо о чем-то срочно его спросить, и она спросила:

– А почему ты не стал генералом?

Тучков Четвертый неуклюже повернулся на бок и теперь рассматривал ее. От этого ей стало не по себе. Она все отводила глаза, глядя ему в грудь – широкую и гладкую, почти без волос. На ногах были волосы, а на груди – нет.

Господи, о чем она думает?!

Он вытащил руку – в его руке была зажата Маринина – и стал рассматривать ее, как будто что-то очень интересное.

– Так почему?

– Что?

– Почему ты не стал генералом?

– Я стал генералом, – вдруг сказал он. – Тучковых не генералов не бывает.

– Ты же говорил, что… не стал!

– Я врал.

– Зачем?

– Чтобы не было никаких слухов.

– Господи, каких еще слухов?!

Он вздохнул. Грудь эпохи Возрождения поднялась и опустилась вместе с Марининой ладонью, которую он теперь прижимал к себе. Ладони было тепло.