Танцы во льдах - Александра Лисина

В какой-то миг я стала воспринимать мир раздробленным на отдельные картинки. Каким-то смазанным, нерезким и чересчур медленным. Кажется, я каким-то чудом успевала увидеть все, что творилось вокруг, но смысл происходящего еще долго ускользал от испуганного разума. И лишь гораздо позже, много-много дней спустя, когда реалии этого кошмара немного стерлись и перестали причинять мучительную боль, мне удалось понемногу восстановить то, что случилось.

Вот Лех, вертясь за моей спиной волчком, с невероятной скоростью срубает неистово мечущиеся тела своим мечом. Их так много, что он никогда не промахивается. Острое лезвие со скрежетом врубается в неподатливые кости, с хрустом разрубает крылья, сухие черепа, выламывает рукоятью зубы, гасит бешено сверкающие радужки... но много, их слишком много, чтобы увернуться от каждого удара. Его спина прямо передо мной, на левом плече алеет длинная рваная рана, оставленная чьим-то когтем. Или зубом? Не знаю, я не успеваю рассмотреть. Оттуда медленно, очень медленно сочится красный ручеек, но Лех не замечает - истошно верезжащая масса рвет воздух возле самого лица, так и норовя вцепиться острыми клыками. Я не вижу его глаз, не вижу исказившегося лица, не могу рассмотреть застывшую на нем гримасу боли, но откуда-то знаю, что руки и грудь у него распасованы вдоль и поперек. А голодные твари от запаха крови словно сходят с ума и набрасываются еще яростнее, жадно... и из их ран не выступает даже крохотной алой капельки. Просто потому, что там уже несколько веков нечему выступать.

Бок о бок с Лехом стоят оба эльфа, одновременно закрывая испуганно затрепетавший огонь и не менее испуганную меня. В сильных руках обоюдоострые мечи из тончайшей эльфийской стали мелькают, как бабочки, невесомо рассекая влажный воздух и коротким взмахами обрубая все, до чего только могут дотянуться. Как две скалы, они стоят почти неподвижно, своими телами загораживая меня от рвущихся к живому теплу монстров. Вампиров губит даже неяркий свет костра, им неприятен огонь. Рядом с ним они становятся чуть медленнее, чуть более уязвимыми, и эльфы, помня об этом преимуществе, упорно сдерживают бешеный вал, стараясь дать мне еще немного времени. Хоть несколько секунд для того, чтобы дрожащей рукой подкинуть сырую ветку.

Рес, до боли стиснув челюсти, напротив - почти не стоит на месте. Качается из стороны в сторону, уклоняется, играет с клинком, стараясь выдержать как можно дольше. Но вампиров много, слишком много даже для него. И вот - спустя всего пару секунд, его плечи тоже окрашиваются алым, туда тоже впиваются десятки острых зубов. На бледной щеке пламенеет длинная царапина, перехваченные на лбу волосы растрепались, слиплись. По шее плавно струится целый ручеек, но темные глаза горят такой же непримиримой ненавистью, как у нежити.

Крот не отстает от напарника ни на мгновение. Закрывает, оберегает, невероятным движением успевает перехватить особенно удачливых тварей и отбрасывает их обратно, в ту мешанину, из которой они вышли. Потом находит новую и, почти позабыв о себе, снова рубит, как заведенный.

Мне тесно внутри этой живой клетки. Мне душно. Мне нечем дышать. Перед глазами мелькают исполосованные спины в рваных рубахах, на которых уже не видно прежнего цвета - его полностью заменила алая кровь. Запах крови сочится отовсюду - от одежды, от пропитавшейся насквозь травы, от яростно визжащих тварей, оскаленные морды которых оказались вымазаны в красном по самые уши. Они жадно слизывают жалкие крохи этого кровавого ливня, с нетерпением набрасываются снова и ждут, только ждут малейшей ошибки, чтобы заполучить на свое пиршество настоящий деликатес.

Меня они отчего-то не трогают. Кажется, даже не замечают, даже если удается прорваться сквозь живое оцепление и ненароком задеть крылом. Сунутся ближе, на мгновение встретятся взглядом, хрипло каркнут, словно недоумевая, и немедленно уносятся прочь, как сметенные северным ветром. А мне каждый раз становится холодно. Так холодно, что уже зубы стучат, пальцы перестают гнуться, а бледные, замерзшие ладони намертво приклеились к гневно сверкающей жемчужине. Им больно, им трудно удерживать ее на одном месте, но сил отпустить просто нет. И у меня тоже почти не остается. Только едкая горечь в душе и грусть, смутное ощущение, что спасения нет и даже Ширра теперь, где бы он ни был, уже не успеет.

А они все еще стоят - упрямый Патруль намертво стоит, не сдвигаясь с места. Живые упорно стоят против мертвых и полны решимости продержаться еще немного. Я слышу их тяжелое дыхание. Чувствую острый запах мужского пота. Вижу бурно вздымающиеся грудные клетки. Почти ничего не различаю за пеленой из их покрасневших тел. Но даже сейчас я не ощущую их страха - боль, сожаление, ярость... но не страх. Что угодно, только не страх. А если и есть в этой какофонии запахов неуловимый привкус опасения, то не за себя. Совсем-совсем не за себя.

- Рум, что мне делать?! - в отчаянии шепчу я, чувствуя, как стремительно тают их силы. - Как помочь?! Чем?!

- Танцуй, - печально вздыхает над ухом тишина. - Смотри на луну и танцуй.

Я плачу, не скрывая слез, но послушно поднимаю голову кверху, молча взывая к своей давней сопернице-сестре. Где же ты, луна? Где? Ты так нужна мне! Сегодня, сейчас! Выйди из тьмы, услышь меня, вернись! Я стану твоей, я согласна, только помоги мне! Дай силы пережить эту ночь! И подскажи, как помочь моим друзьям! Я не хочу их смерти! И не хочу оплакивать завтра их неподвижные тела! Приди ко мне, спустись, ответь и подскажи: что мне делать с тем, что я вижу?!

Луна слышит меня, я знаю. Она всегда слышит, но несколько долгих ударов сердца все еще колеблется, не решаясь показаться сквозь застившую небеса тучу нежити, которая даже сейчас, не смотря на все усилия, не стала ни на йоту меньше. Живая смерть. Мертвая плоть. Она колышется и вопит на сотни голосов. Она жаждет еще больше крови. Жаждет смерти. Мести. Жаждет разорванных трупов. Она ничего не боится и ни о чем не жалеет. Не помнит прошлого, не видит будущего и проклинает настоящее. Но при этом все еще желает быть, не зная ни удержу, ни жалости.

И луна за ней тоже желает, только всегда молчит.

Но я хорошо знаю, что ей нужно. Давно знаю, потому что мы не впервой с ней боремся на этом молчаливом поле, сотканном из тишины и взаимного понимания. Она слышит меня, терпеливо ждет, когда я решусь, и, наконец, медленно снимает с себя темную вуаль недомолвок. Точно также, как я снимаю с головы плотную ткань сайеши. И мы, как встарь, пристально смотрим друг на друга. Снова смотрим, как и много раз до этого. Стоим, как всегда случалось. Настороженно молчим и ждем, пока кто-то из нас не сделает первый шаг. И тишина эта может длится часами, веками, тысячелетиями... так долго, как только я смогу не дышать. Вот только на этот раз я не могу себе позволить лишнюю вечность.